13

— Эй… — тихо позвала я, подходя ближе к дереву и стараясь, чтобы голос звучал мягко и спокойно. — Маленькая…

Нинель коротко и надрывно всхлипнула, пыталась сдержать рыдания, но они всё равно прорывались наружу. Она сидела на толстой ветке и ладошками закрывала лицо. Пальцы были грязными от коры.

— Она… она всегда так говорит про маму… — голосок ее сорвался на тоненький, жалобный писк. — Говорит, что мама была больная… что это из-за иеня ее не стало… А папа не слышит меня… Он никогда не слышит…

Слёзы текли по её щекам, оставляя светлые дорожки на пыльной коже. Маленькие плечи дрожали под тонкой ночной рубашкой.

По спине моей медленно расползалась ледяная злость.

От которой потом случаются очень плохие вещи. Руки сами сжались в кулаки.

Я подошла к дереву вплотную и подняла голову. Утреннее солнце пробивалось сквозь листву, рисуя золотые пятна на её растрёпанных волосах.

— Нинель. Посмотри на меня.

Она медленно убрала ладошки от лица. Щёки были мокрыми и красными, глаза опухли, губы дрожали. Совсем ребёнок. Маленький, напуганный ребёнок, который слишком долго делал вид, что ничего не чувствует, что всё в порядке, что она дракон и ей всё нипочём.

— Слушай меня внимательно, — тихо, проговорила я, глядя ей прямо в глаза. — Твоя мама тебя любила. Очень. Так сильно, как только может любить мама. И никакая разряженная жаба в перьях не имеет права говорить о ней такие вещи. Ни одного слова. Поняла?

Нинель судорожно кивнула, шмыгнув носом. Ещё одна слезинка скатилась по подбородку.

— А теперь слезай.

— А если она вернётся?.. — испуганно спросил ребенок.

Я медленно скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри встаёт холодная, непоколебимая решимость.

— Тогда уже она полезет на дерево. От меня.

Нинель вдруг хрюкнула сквозь слёзы. Потом ещё раз. И тихонько засмеялась, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

Я тоже невольно улыбнулась, хотя внутри у меня всё ещё клокотало так, что хотелось найти ближайшую лопату и аккуратно прикопать в саду одну алую шляпу вместе с хозяйкой. Честное слово.

Я вообще человек мирный.

Ну… относительно.

Но то, как эта разряженная змея разговаривала с ребёнком…

Как замахивалась прутом. Как приплела умершую мать, чтобы ударить побольнее…

У меня до сих пор руки чесались. Особенно от воспоминания, как Нинель закрыла лицо ладошками. Маленькая, одинокая, привыкшая, что взрослые говорят гадости и делают вид, будто это нормально.

Нет.

Для меня — нет.

Может, я и лгунья. Может, беглянка. Может, у меня за спиной столько проблем, что хватит на три жизни вперёд. Но детей обижать нельзя. Никогда.

Я медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться, прогоняя ледяной ком из груди. Потом прищурилась и посмотрела на Нинель с лёгкой заговорщической улыбкой.

— Значит так.

Она уставилась на меня во все глаза, всё ещё всхлипывая.

— Что?

— У меня есть предложение.

— Какое?

— Мы сбежим.

Глаза Нинель округлились до размера блюдца.

— Что?!

— На пикник, — уточнила я. — Устроим день без жаб. Без нравоучений. Без противных тёток в перьях. Только ты, я и озеро.

Нинель уставилась на меня так, будто я только что предложила ограбить императорскую казну.

— Правда?..

— Абсолютно.

Она спрыгнула с дерева быстрее белки. Я едва успела поймать её, потому что маленькая драконочка решила не пользоваться такими скучными вещами, как лестницы и осторожность.

Тёплое тельце прижалось ко мне, тонкие ручки обхватили за шею.

— Мы правда сбежим?!

— Не сбежим, а… временно стратегически отступим.

— Это как папа говорит!

— Видишь? Генерал из меня тоже ничего.

Нинель рассмеялась.

И этот смех оказался лучшей наградой.

Через полчаса мы уже крались через кухню.

Точнее, я кралась. Стараясь ступать как можно тише, прижимая корзину к боку и постоянно оглядываясь. Нинель же шла с видом человека, которому принадлежит не только этот дом, но и весь мир в придачу. Подбородок высоко, плечи расправлены, босые ноги шлёпают по каменным плитам с полным чувством собственного достоинства.

— Маленькая госпожа! — ахнула кухарка, дородная женщина с красными щеками и мукой на переднике, увидев, как мы бессовестно опустошаем её владения. — Вы куда это собрались?

— На важное задание, — серьёзно сообщила Нинель, запихивая в корзину очередной пирожок.

— Какое ещё…

— Секретное, — быстро перебила я и сунула в корзину несколько крупных яблок.

Тёплый, ещё мягкий хлеб.

Большой кусок выдержанного сыра.

Пирожки с мясом и капустой.

Бутылку ягодного морса, закрытую плотной пробкой.

Нинель попыталась стащить тяжёлую глиняную банку с вишнёвым вареньем.

— Нет, — твёрдо сказала я.

— Ну Мария…

— Нет.

— Совсем? — она посмотрела на меня такими жалобными глазами, что я едва не сдалась.

— Совсем. Варенье — это уже перебор. Мы и так утащим половину кухни.

Она тяжело, по-театральному вздохнула, но банку вернула на полку.

Озеро оказалось по-настоящему чудесным.

Спрятанное между старыми ивами и густым орешником, словно кто-то специально укрыл его от всего мира.

Вода сверкала на солнце тысячами мелких искр, лёгкий ветерок рябил поверхность.

Трава была мягкой, густой, с вкраплениями мелких жёлтых цветов. Воздух пах свежестью и цветущими травами.

Здесь не было никого. И впервые за очень долгое время я смогла просто… выдохнуть. Без оглядки через плечо.

Нинель носилась по берегу босиком, визжала от восторга, собирала гладкие камушки и складывала их в маленькую пирамидку.

Она рассказывала истории про Люцифера и каждые пять минут оборачивалась ко мне с очередным вопросом.

Мы ели пирожки прямо на траве, облизывая пальцы от жирного сока. Пили сладкий морс из одной бутылки. Загорали, лежа на спине и глядя в небо сквозь листья.

Нинель радостно брызгалась водой. Её смех звенел над озером.

А я смотрела на неё, мокрую, счастливую, с прилипшими ко лбу волосами, и чувствовала странное тепло внутри. Опасное тепло.

Привязываться нельзя.

Мне нельзя.

Это роскошь, которую беглянка с фальшивым именем позволить себе не может.

Но сердце, как обычно, забыли предупредить...

Дом мы увидели уже под вечер, когда солнце начало клониться к горизонту и окрашивало стены в тёплый золотисто-оранжевый цвет.

И сразу поняли: что-то не так.

Даже издалека.

Слуги бегали по двору быстрее обычного. Конюхи громко спорили у конюшни. У главного входа нас едва не сшибла молоденькая служанка с испуганным лицом.

— Маленькая госпожа! — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Слава богам, вы вернулись!

Нинель сразу насторожилась, её маленькая ладошка крепче сжала мою руку.

— Что случилось?

Девушка побледнела ещё сильнее.

— Весь дом на ушах стоит… Генерал вернулся и… и…

Она нервно сглотнула.

— Он в бешенстве.

У меня внутри всё медленно ухнуло вниз, будто я шагнула с обрыва.

Ну вот.

Доигралась, Мария.

Сейчас тебя красиво выставят за ворота.

Или Максимус убьёт... взглядом.

А потом, возможно, буквально.

— Идём, — тихо сказала я Нинель, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Говорить буду я.

Мы вошли в дом.

Тишина внутри была хуже любых криков.

Слуги шарахались от дверей гостиной так, будто там сидел не человек, а голодный дракон, готовый в любой момент выдохнуть пламя.

Хотя…

Технически так и было.

Я неторопливо вошла внутрь, чувствуя, как корзина с остатками пикника вдруг стала невероятно тяжёлой.

И сразу увидела его.

Максимус сидел в огромном кресле возле камина. Широкие плечи напряжены, челюсть сжата. Серые глаза были холодными настолько, что у меня по коже побежали мурашки.

Весь его вид кричал: «Я очень недоволен».

Рядом с ним стояла Мадлен.

Уже не в алом.

В скромном сером платье с высоким воротом.

С кружевным платочком в руках.

Идеальное воплощение оскорблённой невинности.

Актриса.

Она тихо всхлипывала, промакивая совершенно сухие глаза.

Я остановилась посреди комнаты.

Ну что ж.

Вот сейчас меня и вышвырнут.

С тоской подумала я.