15

Генерал неторопливо поднялся с кресла.

И этого оказалось достаточно, чтобы воздух в комнате стал гуще.

От этой спокойной мужской энргетики в его движениях у меня внутри всё инстинктивно напряглось.

Даже Мадлен замолчала на полуслове, её театральные всхлипы резко оборвались.

Он был огромным.

Широкие плечи, затянутые в тёмный мундир, мощная шея, руки, привыкшие держать меч и поводья. Но сейчас пугал не размер. Пугала исходящая от него угроза, которая не нуждается в крике, чтобы её почувствовали все вокруг.

Максимус перевёл холодный взгляд на Мадлен.

— Это правда? — спросил он негромко.

Она моментально вскинула руки к груди, прижимая ладони к сердцу. Классическая поза оскорблённой невинности.

— Максимус, да как ты можешь вообще спрашивать?! — даже голос у жабы натурально дрогнул, с надрывом и болью. — Эта женщина появилась в доме вчера! Вчера! И уже настраивает против меня ребёнка! Вбивает в голову всякие глупости!

— Вы замахнулись на Нинель? — перебил он.

Мадлен запнулась всего на секунду. Но быстро взяла себя в руки, картинно выпрямившись.

— Я хотела её припугнуть! — воскликнула она с негодованием. — Немного дисциплины ещё никому не вредило! Ты сам говорил, что она совершенно отбилась от рук! Что ей нужна твёрдая рука!

— Прекрасный метод воспитания, — сухо заметила я. — Особенно прутом.

Мадлен метнула в мою сторону взгляд, полный яда.

— Ты вообще молчи! Голодранка! Кто ты такая, чтобы…

— Мадлен, — осадил ее Максимус.

Всего одно слово. Но она замолчала мгновенно.

Генерал устало вздохнул. Будто не первый раз видел эту сцену, и она уже давно ему надоела.

— Ты говорила о её матери? — продолжил он свой допрос.

Мадлен всплеснула руками так резко, что кружевной платочек взметнулся в воздухе.

— Боги, конечно нет! — воскликнула она с искренним возмущением, широко распахнув глаза. — Она ребёнок! Она всё придумала! Они сговорились! Обе! Эта девица специально настраивает Нинель против меня с первого дня!

Я едва не фыркнула.

Да, конечно.

Именно это я мечтала делать, едва переступив порог дома. Устраивать заговоры с маленькой девочкой против её богатой тётушки. Моя тайная злодейская миссия.

— Максимус, — уже почти вновь плакала Мадлен, голос дрожал, глаза увлажнились (на этот раз почти правдоподобно). — Я ведь только пытаюсь помочь! Ты всё время занят, вечно в гарнизоне, в походах, с драконами… Я стараюсь быть рядом с Нинель, заменить ей материнскую заботу, а она ненавидит меня без всякой причины! Тебе бы с ней поговорить.

Без причины...

У меня снова нервно задергалось левое веко. Слова жабы звучали особенно мерзко после всего, что я видела сегодня в саду.

Максимус задумчиво замолчал неотрывно смотря в камин. Он так глубоко углубился в свои мысли, что будто даже забыл про наше присутствие.

Наконец он отмер и провёл своей большой ладонью по лицу, от лба до подбородка. Жест мужчины, который внезапно понял, что дома у него бардак куда хуже, чем в военном лагере после неудачного сражения.

— Мадлен, на сегодня достаточно.

Она удивленно захлопала глазами, даже забыла, что плакать должна была.

— Что?..

— Иди в свою комнату.

— Но… Максимус, ты же не можешь…

— Мне нужно обдумать все услышанное. Мы поговорим с тобой позже. Наедине.

Тон у него был нетерпящим возражений. Это был приказ, и Мадлен, несмотря на весь свой театр, прекрасно это поняла.

Она бросила на меня последний взгляд, обещающий мучительную и долгую месть. Губы сжались в тонкую линию. Потом гордо вскинула подбородок, развернулась и вышла из гостиной.

Ну… насколько вообще можно уходить гордо после такого позорного падения в собственную же лужу.

Дверь за ней закрылась с громким, обиженным хлопком.

И вот тогда Максимус посмотрел на меня.

Я даже внутренне подобралась, словно перед прыжком в холодную воду. Сердце ухнуло и заколотилось чаще.

— А теперь вы, — произнёс он.

О-о-о.

Вот сейчас начнётся.

— Вы увели ребёнка за пределы поместья без моего ведома.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, не давая мне вставить ни слова:

— Без охраны.

— Мы просто…

— К озеру.

Серые глаза сузились, взгляд стал острым.

— Одна.

Я медленно выдохнула.

Потому что… крыть действительно было нечем.

— Генерал…

— Вы хоть понимаете, что могло случиться? — тон его стал заметно жёстче, в нём появились стальные нотки. — Это не деревенский двор и не безопасная прогулка. Я не просто отец ребёнка. У меня есть враги. Политические. Личные. Нинель — моя дочь. Её могут использовать против меня. Похитить или угрожать.

Максимус шагнул ближе. Один тяжёлый шаг, и пространство между нами резко сократилось.

— Вам доверили самое дорогое, — произнёс он низким, сдержанным голосом, — а вы решили, что правила вас не касаются?

Я стиснула зубы.

— Она плакала, генерал. Я не могла просто оставить её в таком состоянии.

— И поэтому вы повели её за пределы поместья? — отчканил он. — Без моего разрешения и без охраны.

— Ей нужно было успокоиться и отвлечься! — вырвалось у меня. — Хотя бы несколько часов провести без криков, без прута над головой и без этой женщины, которая называет её дикаркой и говорит гадости про её мать!

Максимус прищурился.

— Вы считаете, что имеете право решать, что нужно моей дочери?

— Я считаю, что ей нужен человек, который увидит, что она плачет, а не просто накажет за слёзы, — ответила я, глядя ему в глаза.

Он помолчал секунду, потом медленно выдохнул.

— Ей нужна безопасность, Мария. Не пикник у озера. Безопасность. Вы понимаете разницу?

— Понимаю, — тихо ответила я. — Но сегодня ей нужна была не безопасность. Ей нужно было почувствовать, что она не одна. Что есть кто-то, кто встанет между ней и прутом.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы ведёте себя так, будто это ваш ребёнок, а не мой.

— Ну вы сами меня наняли меня няней, теперь я не могу делать вид, что мне всё равно на Нинель.

На это Максимус лишь устало покачал головой.

— Вы обе сведёте меня с ума… — пробормотал он. — Идите. Отдыхайте.

— Да, генерал.

Уже разворачиваясь к двери, я не удержалась и тихо добавила:

— Но если Мадлен снова возьмёт в руки прут… я не буду стоять в стороне. Даже если вы меня потом выгоните.

Максимус не ответил.

Я вышла из гостиной, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле.

Но… почему-то уже не только от страха...

Горячая вода помогла немного прийти в себя.

Я долго сидела в глубокой ванне, обхватив колени руками, и смотрела, как по поверхности воды медленно скользят бледно-лиловые лепестки лаванды. Пар поднимался густыми мягкими клубами, запах был успокаивающим.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставало лицо Максимуса. И почему я так много думаю о нем?!

Переодевшись и приведя себя в порядок я вышла в коридор.

До лестницы оставалось всего ничего, когда я заметила тёплый золотистый свет, падающий из приоткрытой двери комнаты Нинель. И остановилась.

Потому что услышала голос Максимуса.

Тихий, совсем не такой, как обычно.

— Ты всё ещё злишься на меня, маленькая? — спросил он мягко.

— Немножко, — буркнула Нинель всё ещё обиженно.

Я невольно улыбнулась, прижавшись плечом к стене.

— Это уже прогресс, — хмыкнул Максимус. В его голосе проскользнула едва заметная тёплая ирония.

Послышался тихий шорох, наверное, он сел на край кровати.

— Я не хотел, чтобы тебе было плохо, Нинель. Правда.

— Тогда зачем ты пускаешь сюда тётю Мадлен? — голосок малышки звенел от обиды. — Она меня не любит. Она только притворяется.

— Потому что… — Максимус медленно, устало выдохнул. — Я не справляюсь один, солнышко. Я всё время на службе, — продолжал он тихо. — Потом бумаги до глубокой ночи. Потом военный совет. Потом опять служба. А ты растешь. Тебе нужна женщина рядом. Та, которая сможет…

Нинель засопела, явно сдерживая слёзы.

— Мне мама нужна. Моя мама.

У меня сжалось сердце так сильно, что стало трудно дышать.

За дверью тоже стало тихо. Почти невыносимо тихо.

Потом Максимус заговорил снова. Очень спокойно. Но голос всё равно был хриплым, надтреснутым, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Я знаю, малыш.

Нинель шмыгнула носом.

— А Мадлен плохая.

— Я понял, — ответил он после короткой паузы.

— Правда понял?

— Да.

Я резко отвернулась от двери.

Потому что почему-то стало неловко.

Будто я случайно увидела что-то слишком личное, что не предназначалось для чужих глаз.

Максимус не плохой отец.

Он просто… потерянный мужчина, который боится сделать ещё хуже.