18

— Встань, — устало приказал я.

Мадлен вскинула на меня заплаканные глаза, полные отчаяния. Её нижняя губа дрожала.

— Максимус… — прошептала она дрожащим голосом.

— Встань. Не унижай ни себя, ни меня.

Несколько секунд она колебалась, явно надеясь, что я смягчусь. Но я продолжал тяжело смотреть на неё, без малейшего намёка на жалость. Наконец она медленно поднялась с колен, судорожно прикрываячь руками. Плечи поникли. Кружевное бельё смотрелось теперь жалко и неуместно.

Я тяжело выдохнул сквозь зубы и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть весь этот проклятый день.

Проклятье.

Когда-то эта женщина была нормальной. Весёлой, немного взбалмошной девчонкой, которая приезжала к моей жене на праздники, таскала сладости маленькой Нинель, хохотала до слёз и умудрялась доводить до белого каления половину прислуги своими выходками. Когда-то она была живой. Сейчас передо мной стояла чужая женщина, пропитанная ядом ревности и отчаяния. И это раздражало сильнее всего.

— Сегодня ночью тебя никто никуда не выгонит, — произнёс я наконец ровно.

В её глазах мгновенно вспыхнула надежда.

— Правда? — прошептала она.

— Но завтра всё изменится.

Улыбка, только начавшая появляться, тут же погасла.

— Что это значит? — голос её дрогнул.

Я посмотрел на неё устало. Как смотрят на солдата, который нарушил приказ, но всё ещё остаётся своим.

— Это значит, что завтра ты подготовишь всё необходимое для бала. Наряды, украшения, список портных, приглашения. Всё, чем собиралась заниматься. Сделаешь это как следует.

Мадлен осторожно кивнула, хватая платье и прикрываясь им, словно оно могло её защитить.

— Хорошо…

— После чего извинишься перед Нинель, — добавил я спокойно.

Она вздрогнула, как от пощёчины.

— Перед ребёнком?

Я медленно поднял взгляд и посмотрел на неё в упор. Тяжело. Так, как смотрел на провинившихся офицеров перед строем.

— Именно перед ребёнком.

Повисла тяжёлая пауза. В комнате стало так тихо, что было слышно, как потрескивают поленья в камине.

— Максимус… — начала она снова, почти жалобно.

— Нет. Выслушай меня до конца.

Мой голос стал жёстче.

— После этого решение будет принимать Нинель.

Мадлен застыла, глядя на меня так, будто я только что сообщил, что передаю управление целой империей шестилетнему ребёнку.

— Что?

— Ты меня услышала.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными искреннего потрясения.

— Если Нинель захочет, ты уедешь завтра.

Её губы задрожали.

— А если нет?

— Тогда останешься ещё на некоторое время.

— Ты позволяешь ребёнку решать такие вещи? — голос её сорвался.

Я смотрел на неё спокойно, но внутри уже кипело глухое раздражение.

— Я позволяю своей дочери решать, хочет ли она видеть рядом человека, который должен быть частью её жизни.

Мадлен побледнела, пальцы сильнее сжали платье.

Я продолжил всё так же ровно, без эмоций:

— Потому что жить с этим человеком придётся ей. Не мне.

В комнате снова повисла тишина. Потом Мадлен вдруг медленно опустилась на край кресла и закрыла лицо руками. Несколько секунд молчала, плечи едва заметно дрожали. А когда заговорила, голос звучал уже иначе. Без притворства.

— Я любила её, — тихо сказала она.

Я нахмурился.

— Свою сестру. Она была мне родной, Максимус. Старшей. Самой красивой. Самой доброй. Самой любимой.

Она слабо улыбнулась. Горько, через силу.

— В детстве я ходила за ней хвостиком. Повторяла каждое слово. Каждое движение. Когда она вышла за тебя замуж, я плакала три дня.

Я невольно коротко хмыкнул.

— Почему?

— Потому что решила, что больше её никогда не увижу.

Уголок моих губ дёрнулся. Совсем чуть-чуть.

— Глупость.

— Да, — тихо согласилась она. — А потом появилась Нинель. Маленькая светлая девочка. И когда Эвелин умерла…

Голос ее дрогнул.

— Мне было страшно. Я думала, что если останусь рядом, то сохраню хоть что-то от неё.

Я медленно выдохнул, чувствуя тяжесть в груди.

— Ты её сестра.

Мадлен подняла голову.

— Да.

— И всегда ею останешься.

В её глазах мелькнула осторожная надежда. Которую пришлось убить сразу.

— Только сестрой моей покойной жены, Мадлен. Ничего более.

Надежда погасла.

— Максимус…

— Нет.

Я покачал головой, глядя ей прямо в глаза.

— Не нужно.

Она опустила взгляд. Поняла. Наконец-то.

— Я никогда не стану твоим мужем, — произнёс я жёстко, но честно. — И никогда не стану любить тебя так, как любил её.

Мадлен зажмурилась, будто получила удар. Но кивнула.

— Я знаю.

Не уверен, что знала. Но спорить не стал.

Она молча поднялась. Прижимая платье к груди. Подошла к двери. Уже на пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Я правда люблю Нинель.

Я долго смотрел в огонь камина, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжёлым плащом.

Потом ответил спокойно:

— Тогда начни вести себя так, чтобы она тоже могла тебя полюбить.

Мадлен ничего не сказала.

Лишь тихо закрыла за собой дверь.

А я остался один.

В комнате наконец стало тихо.

Но легче почему-то не стало.