22

Я первая пришла в себя.

Резко отшатнулась назад, будто внезапно очнулась после долгого, опасного и сладкого сна, от которого всё тело до сих пор дрожало. Воздуха катастрофически не хватало. Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось так сильно, словно пыталось вырваться наружу. Губы горели так, словно их и правда коснулось настоящее драконье пламя.

Несколько долгих, тягучих секунд мы просто стояли и смотрели друг на друга в полной тишине.

Молча. Ошеломлённо. Почти растерянно.

Максимус стоял напротив, такой же тяжело дышащий, с растрёпанными тёмными волосами и совершенно непривычным, растерянным выражением на лице.

Кажется, он и сам до конца не понимал, что сейчас произошло. В его глазах уже не было ни вызова, ни раздражения, только глубокое удивление и какое-то опасное, почти пугающее осознание того, что мы только что переступили черту, за которой уже ничего нельзя будет вернуть назад.

Он медленно опустил руки, будто только сейчас заметил, что всё ещё держит меня. Пальцы разжались неохотно, с видимым усилием.

Я тоже не сразу поняла, что мои собственные пальцы по-прежнему судорожно сжимают ткань его рубашки на груди. Поспешно разжала их, словно обожглась, и сделала шаг назад. Потом ещё один, пока между нами не появилось хоть какое-то расстояние.

— Я… — голос предательски сорвался, прозвучав хрипло и неуверенно.

Да что же это такое…

Я никогда в жизни не краснела так сильно. Щёки пылали, как после лихорадки.

Максимус провёл большой ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя остатки безумия.

— Мария… — начал он низким, чуть хриплым голосом.

— Не надо, — быстро перебила я и выставила перед собой руку, словно между нами можно было поставить хоть какую-то невидимую преграду. — Не говорите ничего. Пожалуйста.

Он нахмурился, сдвинув брови.

— Нам нужно…

— Нет, — быстро покачала головой. — Ничего не нужно. Совсем ничего.

В голове царил полный хаос. Какой разговор? О чём? О том, что ещё пять минут назад мы готовы были перегрызть друг другу глотки, а теперь вдруг… Нет. Лучше вообще не думать об этом. Лучше просто бежать.

— Это была ошибка, — поспешно выпалила я.

Сказала и сама себе не поверила. Потому что ошибки не заставляют сердце биться так отчаянно. Ошибки не лишают дыхания и их не хочется повторить снова и снова, пока не перестанет хватать воздуха.

Максимус долго смотрел на меня. Так долго, что стало не по себе. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, словно он пытался прочитатьмои мысли.

Потом тихо, почти хрипло спросил:

— Правда?

Я открыла рот.

И… не смогла ответить. Врать было бесмысленно, да и не хотелось, а сазать правду было выше моих сил.

Молчание затянулось, становясь всё более невыносимым. Ещё секунда и я окончательно потеряю голову.

Нет. Нужно бежать. Прямо сейчас.

— Спокойной ночи, генерал, — почти выдохнула я и, не дожидаясь ответа, почти вылетела из беседки.

Быстрым шагом пересекла сад, а потом почти побежала по тропинке, чувствуя, как ночной ветер холодит пылающие щёки. Не оглядываясь. Мне казалось, если оглянусь хоть раз, то уже не уйду.

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Ладони сами собой коснулись пылающих щёк.

Что я натворила?

Я медленно сползла по двери вниз и закрыла лицо руками. Перед глазами снова и снова всплывал его взгляд. В ушах стоял его низкий, хриплый голос. Тело помнилло его грубые, горячие прикосновения. И то, как на короткое, безумное мгновение весь мир перестал существовать, оставив только его и меня.

— Какая же ты дура… — прошептала я самой себе в темноту.

Но сердце совершенно не соглашалось.

Оно билось быстро, счастливо и глупо.

И вдруг я поняла. По-настоящему. Без возможности соврать самой себе.

Я влюбилась.

Так быстро не влюбляются. Так неправильно не бывает. Так нельзя.

Я беглянка. Живу под чужим именем. Каждый день боюсь, что прошлое однажды постучится в дверь. А он… Он генерал. Отец Нинель. Хозяин этого дома. Мужчина, которому я солгала в первый же день знакомства.

Ничего хорошего из этого не выйдет...

Я легла в постель, но сон долго не приходил. Стоило закрыть глаза, как губы снова начинали гореть от воспоминания. А сердце предательски замирать.

Под утро меня всё-таки сморил тяжёлый, беспокойный сон.

Сначала был снег.

Белый и густой. Он падал медленно, почти лениво, большими тяжёлыми хлопьями, покрывая чёрные, отполированные временем камни древнего святилища мягким, ледяным покрывалом. Каждый снежинка ложилась на кожу, не тая, а обжигая холодом, словно крошечные осколки стекла.

Потом пришёл холод.

Такой пронизывающий и беспощадный, что казалось, он замораживает кровь в венах и превращает дыхание в белый пар, который тут же оседал инеем на ресницах. Я снова стояла босиком на ледяных плитах святилища, чувствуя, как холод поднимается по ногам, проникает в мышцы, в суставы, в самую глубину души.

На мне было только тонкое белое платье, почти прозрачное, с длинными рукавами. Волосы были распущены по плечам. Руки были туго связаны за спиной тяжёлой серебряной цепью, которая врезалась в запястья при каждом движении.

Вокруг каменного круга горели синие факелы. Языки голубого огня танцевали в воздухе, отбрасывая на лица стоящих вокруг людей зловещие тени.

Люди в чёрных плащах с глубокими капюшонами образовали плотный круг. Лиц не было видно, только тёмные провалы вместо глаз. Их голоса звучали тихо, глухо, в унисон, повторяя древние, тяжёлые слова на языке Ледяных Драконов.

— Кровь дочери…

— Да очистится мир…

— Да падут дети луны…

— Да исчезнет племя волков…

Голоса становились всё громче, набирая силу, превращаясь в ритмичный, давящий гул, который эхом отражался от каменных стен святилища.

И тогда где-то за пределами круга, за стеной чёрного леса, раздался вой.

Одинокий, протяжный, полный боли.

За ним второй.

Через мгновение уже выла целая стая. Долго, отчаянно, яростно. Так воют только перед неизбежной смертью, когда понимают, что спасения нет.

Я дёрнулась вперёд, пытаясь вырваться. Серебряная цепь впилась в запястья, обжигая кожу холодным огнём. Из темноты за кругом факелов вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, облачённый в чёрный плащ с серебряной вышивкой. Лицо по-прежнему скрывала глубокая тень, но голос… этот голос я узнала сразу.

— Ты всё равно вернёшься, — произнёс он спокойно, почти ласково.

По спине пробежал ледяной озноб, который был страшнее любого холода.

— Никогда, — выдохнула я, чувствуя, как голос дрожит.

Он улыбнулся. Я не видела улыбки, но почувствовала её.

— Ты создана для обряда.

— Нет…

— Твоя кровь откроет путь.

Вой становился всё ближе, всё отчаяннее. Казалось, волки уже окружили святилище, но не могли переступить границу магического круга. Они выли, звали, предупреждали, словно пытались спасти меня от того, что должно было произойти.

А мужчина медленно поднял ритуальный нож. Лезвие блеснуло синим в свете факелов.

— От судьбы не убежишь, Стефания.

Я закричала. И проснулась.

Резко сев на кровати, хватая ртом воздух, словно только что вынырнула из ледяной воды. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас вырвется из груди. Лоб был покрыт холодным потом, руки дрожали, а в ушах ещё долго, очень долго звучал протяжный, полный отчаяния волчий вой.

За окном только начинал заниматься рассвет. Бледно-розовый, холодный, северный. Но даже он не мог прогнать ледяной ужас, который всё ещё сжимал грудь.