23

Стоило ли говорить, что чувствовала я себя разбитой.

Нет…

Не просто разбитой.

Так, словно всю ночь не спала, а дралась с собственными демонами. Хотя, если быть честной с самой собой, почти так оно и было.

Этот проклятый сон. А ещё и… поцелуй.

Щёки тут же предательски запылали. Сердце глухо стукнуло, а внизу живота снова разлилось то самое тёплое, совершенно недопустимое ощущение.

— Ну молодец, — простонала я в подушку, чувствуя, как стыд и злость на саму себя смешиваются в тугой ком. — Всего несколько дней в новом доме, а уже умудрилась поцеловать собственного работодателя. Гениально. Воистину гениально.

Я кое-как привела себя в порядок: умылась ледяной водой, чтобы хоть немного остудить пылающее лицо, собрала волосы в простой, но аккуратный узел, надела скромное голубое платье и спустилась к завтраку, старательно убеждая себя, что ничего особенного вчера не произошло.

За столом было непривычно тихо. Максимуса не оказалось.

И почему-то я первым делом именно это и заметила.

Стоп. Почему «почему-то»?

Очень даже понятно почему.

Я тут же мысленно отвесила себе хороший подзатыльник и села за стол.

Нинель уже сидела на своём месте и лениво ковыряла ложкой кашу. Увидев меня, девочка просияла так искренне и ярко, что у меня на душе немного отлегло.

— Доброе утро! — звонко поздоровалась она.

— Доброе, маленькая драконочка, — улыбнулась я в ответ.

Я только успела налить себе чай, как двери столовой распахнулись.

Вошла Мадлен.

Сегодня она выглядела совершенно иначе.

Никаких вызывающих алых платьев.

Никакого высокомерного, презрительного выражения лица.

Скромное светло-бежевое платье с высоким воротом, волосы аккуратно убраны в низкий пучок, косметики почти нет. Она выглядела мягкой, раскаявшейся, почти уязвимой.

Я сразу насторожилась. Слишком правильная.

Такие женщины особенно опасны.

Едва переступив порог, она направилась вовсе не к столу.

Прямо к Нинель.

Опустилась перед девочкой на колени.

Я едва не поперхнулась чаем.

— Нинель… — тихо, почти с болью произнесла Мадлен.

Девочка сразу напряглась. Я заметила, как маленькие пальчики крепче сжали ложку.

— Я пришла попросить у тебя прощения.

Нинель удивлённо подняла глаза.

— Я была неправа. Очень неправа, — продолжала Мадлен, тяжело вздохнув. — Меня… занесло. Ты совершенно справедливо называла меня жабой.

Нинель растерянно моргнула.

— Правда?

— Правда, — виновато улыбнулась Мадлен. — Потому что настоящие леди так себя не ведут. А я… я действительно потеряла лицо.

Я молча наблюдала за этим спектаклем, не веря ни единому слову.

Слишком быстро она изменилась и на удивление правильно расставляла акценты.

Давила на детскую жалость и чувство вины.

— Прости меня, маленькая, — голос Мадлен дрогнул, в глазах блеснули слёзы. — Я очень скучаю по твоей маме. И очень люблю тебя.

Нинель совсем растерялась. Она явно не знала, что делать. Ещё вчера эта женщина кричала на неё, замахивалась прутом… А сегодня плачет, просит прощения, говорит о любви.

Для взрослого всё было очевидно. Для ребёнка — нет.

Мадлен осторожно взяла девочку за руку.

— Дашь мне ещё один шанс? Пожалуйста… Я правда больше никогда тебя не обижу. Обещаю. Клянусь памятью твоей мамы.

Я едва не скрипнула зубами.

Очень низко.

Использовать память умершей сестры… Даже для такой женщины это было слишком.

— Можно… я останусь ещё на несколько дней? Совсем чуть-чуть. Чтобы доказать тебе, что я исправилась.

Нинель опустила голову. Молчала. Она не умела грубить. Тем более человеку, который плакал. Тем более своей тёте.

Я видела, как тяжело ей сейчас.

Наконец девочка совсем тихо, почти шёпотом прошептала:

— Если… если ты правда больше не будешь…

Мадлен тут же торопливо закивала.

— Никогда.

— Тогда… — Нинель глубоко вздохнула, неуверенно. — Да…

Мадлен всхлипнула и осторожно обняла девочку. Нинель ответила не сразу. Очень неуверенно. Скорее из вежливости. И этого, кажется, никто, кроме меня, не заметил.

Я медленно отпила чай. Внутри всё неприятно сжималось. Потому что я видела эту лживую жабу насквозь.

Получив желаемое, Мадлен наконец поднялась и заняла своё место за столом. Слуги тут же подали ей завтрак. Она спокойно развернула салфетку, взяла чашку.

А потом…

Совсем незаметно посмотрела на меня. И едва заметно победно и самодовольно улыбнулась.

Её взгляд сам собой: «Смотри и учись.»

Я медленно поставила чашку на блюдце.

Ну конечно.

Никакого раскаяния не было.

Она просто великолепно сыграла свою роль.

И, что самое неприятное…

Эта партия осталась за ней.