27

Наверное, именно так люди и становятся счастливыми.

Не сразу. А незаметно. День за днём.

Когда однажды вдруг понимаешь, что давно перестал считать дни, перестал ждать, когда всё наконец наладится, и просто начал жить.

Мадлен уехала. Громко и демонстративно.

С обиженно вздёрнутым подбородком, тремя тяжело груженными экипажами сундуков и таким выражением лица, будто её не выпроводили из чужого дома, а торжественно изгнали из собственного королевства под звуки труб и барабанов.

Она даже не пыталась скрыть свою ярость. Шла по двору, высоко подняв голову, словно каждый шаг должен был оставить глубокий след в памяти всех присутствующих.

Я даже честно попыталась испытать угрызения совести.

Минуты на две.

Не получилось.

Потому что в доме впервые стало… спокойно.

Словно кто-то наконец распахнул все окна после долгой, душной зимы и впустил внутрь свежий, прохладный воздух. Даже слуги стали улыбаться чаще, ходить легче, разговаривать громче. Тяжёлая, напряжённая атмосфера, которую Мадлен несла с собой, словно тяжёлый, удушающий парфюм, наконец рассеялась.

А Нинель вообще летала по дому счастливым солнечным лучиком. Звонко смеялась, носилась по коридорам, таскала меня за руку то в сад, то в конюшню, то обратно в детскую, будто боялась, что если остановится хоть на секунду, то счастье может исчезнуть.

И в эти дни Максимус почти не уезжал.

Какие-то важные бумаги привозили прямо в поместье, офицеры сами являлись с докладами, гонцы сменяли друг друга у ворот, а генерал лишь ненадолго исчезал в своём кабинете и снова возвращался к нам.

Каждое утро начиналось одинаково.

— Мария-а-а! — звонкий, полный жизни голос разносился по коридору.

Дверь моей спальни распахивалась без всякого стука, и в комнату влетал маленький вихрь в ночной рубашке и растрёпанных косах.

— Просыпайся! Мы всё проспали!

— Нинель… сейчас только семь утра… — хрипло бормотала я, пряча лицо в подушку.

— Именно!

— Это аргумент?

— Конечно! Самое время для приключений!

Я обречённо стонала в подушку, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются в улыбке.

— Дай мне ещё пять минут…

— Нет!

— Две?

— Нет!

— Одну?

— Хорошо.

Через десять секунд.

— Мария!

— Ты обещала минуту!

— Она прошла.

— Прошло десять секунд!

— Я быстро считала.

Мы завтракали втроём.

Нинель обязательно рассказывала десяток невероятных, ярких историй, которые рождались в её голове каждое утро с неиссякаемой детской энергией.

Как Люцифер опять украл сыр из кухни и спрятал его в своём ящике под старым шарфом.

Как белки объявили настоящую войну воронам за лучшее дерево в саду.

Как одно облако сегодня особенно похоже на пузатого, важного дракона, который только что плотно поел и теперь лениво лежит на спине, переваривая добычу.

Максимус слушал. Невозмутимо пил кофе, делая вид, что это совершенно не важно, хотя в уголках его губ иногда проскальзывала едва заметная отцовская улыбка.

После завтрака мы уходили гулять.

В сад. К озеру. Или в лес.

Или просто бродили по огромному поместью, наслаждаясь тишиной и свободой, которую наконец-то почувствовали все трое.

Нинель собирала ромашки и одуванчики, бегая по высокой, мягкой траве.

Я плела ей венки, сидя на тёплой земле и наслаждаясь солнцем.

Максимус сначала заявлял с привычной военной прямотой и лёгким ворчанием, что генерал драконов подобными «женскими глупостями» заниматься не станет. Стоял в стороне, скрестив мощные руки на груди, с суровым выражением лица, словно наблюдал за учениями новобранцев.

Через пять минут уже сидел на траве рядом с нами.

И совершенно серьёзно, с сосредоточенным видом опытного стратега пытался понять, почему венок у него постоянно разваливается на части.

— Потому что ты слишком сильно затягиваешь, — смеялась я. — Это же венок, а не военная крепость, генерал.

— Привычка, — бурчал он, не сдаваясь.

— Очень заметно.

Нинель смеялась так громко и заразительно, что распугивала всех птиц вокруг, а её звонкий смех эхом разносился по саду, заставляя даже самых строгих слуг улыбаться.

Иногда мы устраивали пикники.

На том самом озере, из-за которого ещё недавно я была уверена, что меня отсюда выгонят в первый же день.

Теперь же я сидела босиком на тёплой, прогретой солнцем траве, ела сладкий пирог и слушала, как Нинель с визгом носится вдоль берега, брызгаясь водой и пугая уток.

И украдкой, почти украдкой, смотрела на мужчину напротив.

Максимус снимал сапоги, закатывал штаны до колен, заходил в воду и стоял там, как настоящий воин, осматривающий поле боя.

Вечерами мы собирались в гостиной.

Разжигали камин, и тяжёлые поленья начинали потрескивать, наполняя комнату тёплым, живым светом и запахом смолы. Нинель, как маленькая хозяйка, забиралась между нами на широкий диван, обязательно притаскивая с собой Люцифера. Мышь важно сидела у неё на плече, словно тоже участвовала в семейном совете, и её крошечные усы подрагивали от удовольствия.

Я читала сказки вслух. Мой голос звучал мягко, чуть приглушённо, пока не начинал уставать. Тогда книгу брал Максимус.

Удивительно…

Такой огромный, такой суровый и такой невероятно спокойный, когда рассказывал дочери истории про маленьких драконов. Его низкий, чуть хрипловатый голос, привыкший отдавать приказы, вдруг становился тёплым и глубоким.

Нинель всегда засыпала раньше конца сказки.

Её голова медленно съезжала к нему на плечо. Он даже не замечал. Продолжал читать, только свободной рукой осторожно поправлял дочери волосы, убирал прядь с лица, проводил грубыми пальцами по щеке с такой бережностью, будто держал самое дорогое сокровище на свете.

И каждый раз в такие минуты я понимала с тихой, щемящей ясностью: каким бы грозным генералом ни был Максимус… Для одной маленькой девочки он прежде всего был папой.

Самым лучшим, надёжным и настоящим.

Когда Нинель засыпала окончательно, служанка тихо уносила её наверх. Дом становился тихим, почти торжественным. Мы оставались вдвоём.

Иногда просто сидели у камина, глядя на огонь.

Иногда выходили в сад, где ночной воздух был прохладным и сладким от цветов.

Или часами разговаривали обо всём на свете.

О книгах, далёких путешествиях, смешных случаях из детства.

О том, как я якобы росла в маленьком северном городке.

Ложь переплеталась с правдой настолько тесно, что временами я уже сама переставала различать границу между ними. Я рассказывала ему истории, которые когда-то придумала для себя, и иногда ловила себя на мысли, что почти верю в них.

А иногда разговоры заканчивались молчанием.

Очень уютным. Таким, которое бывает только между людьми, научившимися понимать друг друга без слов.

Он просто брал мою ладонь в свою большую, грубую ладонь, переплетал наши пальцы и смотрел долго. Так долго, что сердце начинало биться где-то в самом горле, а дыхание становилось неровным.

— Что? — не выдерживала я наконец, чувствуя, как щёки теплеют.

— Запоминаю, — отвечал он низко, спокойно.

— Что именно?

— Тебя.

И каждый раз после этих слов мне становилось страшно.

Потому что я тоже… запоминала.

Его низкий, чуть хриплый смех. Тяжёлый, но такой тёплый взгляд.

Сильные руки, но удивительно нежные, когда касались меня.

Привычку морщить переносицу, когда он думал.

Редкую улыбку. Но такую настоящую, что от неё внутри всё переворачивалось.

Иногда он целовал меня. Очень осторожно. Будто боялся спугнуть.

И каждый такой поцелуй становился длиннее предыдущего.

Мы никуда не спешили. Нам казалось… Впереди целая жизнь.

Это была какая-то сказочная неделя.

Неделя, в которую я впервые за долгие годы перестала вздрагивать от каждого громкого звука.

Перестала просыпаться среди ночи, вслушиваясь в шаги за дверью. Перестала оглядываться на улице и жить как беглянка.

Я снова начала смеяться.

И однажды вечером, возвращаясь с очередного пикника, я вдруг поймала себя на ужасной, предательской мысли.

Я больше не ждала беды. Не думала о погоне. Не вспоминала человека, от которого столько месяцев убегала.

Я позволила себе поверить, что теперь всё будет именно так.

Что впереди ещё сотни таких вечеров...

И именно тогда судьба, наверное, и решила, что пора напомнить мне одну очень простую и жестокую вещь.

Сказки заканчиваются.

Особенно если одна из героинь живёт под чужим именем.