28

Максимус уехал ещё на рассвете.

Я даже не успела толком проснуться. Сквозь тяжёлый, сладкий сон я лишь почувствовала, как кто-то осторожно, почти благоговейно убирает с моего лица выбившуюся прядь волос.

Тёплые губы едва коснулись моего лба, от чего по телу пробежала приятная дрожь.

— Вернусь через два дня, — тихо прозвучало над самым ухом.

Я что-то сонно пробормотала в ответ, даже не открывая глаз, и попыталась поймать его руку, но пальцы лишь скользнули по пустоте. Он тихо усмехнулся, а потом хлопнула входная дверь, и наступила непривычная, почти звенящая тишина.

Мы с Нинель остались вдвоём.

Ну… почти.

Дом был полон слуг, но без Максимуса словно опустел. Даже стены казались более холодными, будто лишились того невидимого тепла, которое всегда приносил с собой этот большой, суровый мужчина.

— Папа опять работать уехал, — философски вздохнула Нинель, размешивая ложкой малиновое варенье в каше. В её голосе не было обиды, только привычная, уже почти взрослая покорность судьбе.

До самого обеда всё было удивительно спокойно.

Мы читали вслух, рисовали цветными мелками на больших листах бумаги, пытались научить Люцифера проходить полосу препятствий из кубиков. Мышонок демонстративно проигнорировал наши педагогические потуги и просто уснул, свернувшись в маленький серый клубочек.

— Ленивый, — вздохнула Нинель с притворной строгостью.

— Очень мудрый, — улыбнулась я.

— Почему?

— Потому что понял жизнь.

Мы дружно рассмеялись. И именно в этот момент где-то во дворе раздался такой грохот, словно в ворота въехал небольшой боевой таран. Потом ещё один. Голоса. Шум. Чьи-то возмущённые крики. Топот ног.

Мы с Нинель одновременно подняли головы.

В дверь просунулась перепуганная горничная, бледная, как полотно.

— Госпожа Мария… там…

Она судорожно сглотнула, явно не зная, как подобрать слова.

— Прибыла госпожа Мадлен…

Мы переглянулись.

— Опять? — обречённо протянула Нинель.

— Опять… — тихо ответила я.

— Папы же нет…

— Вот именно.

Что-то внутри неприятно кольнуло... предчувствие. Тяжёлое, холодное, настойчивое предчувствие, что спокойные дни закончились.

Во дворе уже собралась почти половина прислуги.

Лакеи в ливреях торопливо снимали с экипажа чемоданы.

Большие, тяжёлые, резные, обитые дорогой кожей и украшенные металлическими накладками. Их было столько, словно кто-то решил переехать сюда навсегда, забрав с собой всю свою жизнь, все свои амбиции и всю свою злость.

Карета была новой.

Чёрной, лакированной, с позолоченными гербами, которые холодно блестели на солнце. Дверца медленно открылась.

И первой показалась изящная женская ножка в алой туфельке с острым каблуком.

Потом сама Мадлен.

Это была совсем другая женщина.

Не та, которую несколько дней назад мы видели рыдающей, цепляющейся за Максимуса и выглядевшей жалкой и сломленной.

Нет.

Перед нами стояла настоящая холодная, уверенная и опасная хищница.

Алое бархатное платье сидело на ней идеально, подчёркивая тонкую талию и высокую грудь. Она медленно оглядела двор.

Улыбнулась ещё шире.

Так, что у меня по спине пробежал холод.

— Ну что… — протянула она сладким, почти мурлыкающим голосом. — Скучала, Мария?

Я молча смотрела на неё, чувствуя, как внутри медленно просыпается старый, хорошо знакомый страх.

— Или… — её улыбка стала хищной. — Мне лучше называть тебя…

Она выдержала длинную, театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— Стефания?

Мир будто замер. Я перестала слышать голоса слуг. Перестала чувствовать ветер.

Словно кто-то одним резким движением выдернул землю из-под ног.

Сердце пропустило удар.

Нет… Она не могла знать. Не могла.

Никто не должен был знать.

Нинель удивлённо посмотрела сначала на неё, потом на меня.

— Мария? — тихо, растерянно спросила она. — А кто такая Стефания?

Я открыла рот. Но не смогла произнести ни звука.

Мадлен наслаждалась каждым мгновением моего ужаса.

Она видела мой страх. И буквально купалась в нём, как в самом дорогом вине.

— Что же ты молчишь? — почти ласково спросила она. — Не расскажешь своей маленькой воспитаннице, почему тебя ищут почти по всей империи?

У меня подкосились ноги.

Откуда? Как?!

Нинель уже крепче сжала мою ладонь, чувствуя, что что-то не так.

— Мария… — прошептала она тревожно.

Я судорожно вдохнула. Нужно было что-то сказать. Любую ложь.

Но язык словно прилип к нёбу.

И именно в этот момент из глубины кареты послышался негромкий мужской голос.

— Не дави на девочку, Мадлен.

Этот голос… Я знала его. Кровь застыла в жилах.

Только не он...

Из тёмного салона экипажа медленно вышел высокий мужчина. Чёрное длинное пальто.

Белые перчатки. Трость с серебряным набалдашником в виде черепа.

Безупречная осанка. Слишком красивое, почти идеальное лицо. И те самые ледяные, светло-голубые глаза…

Глаза человека, который однажды уже превратил мою жизнь в ад.

Он посмотрел прямо на меня так приветливо, что захотелось закричать.

— Добрый день… — произнёс он мягко, словно приветствовал старую знакомую. — Давно не виделись…

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на глазах. И улыбка стала шире.

— …Стефания.