6

Я едва успела моргнуть, как Нинель вцепилась в мою руку.

— Быстрее! — прошипела она, таща меня за собой через двор. — Пока папа не передумал!

Она так меня тянула, что я даже споткнулась о подол собственной юбки. Старой, застиранной до серости, с оторванным краем, который я зашивала нитками наспех.

Сердце в волнении колотилось от одного только слова «передумал». Но я старалась не подавать виду.

Мы пересекли двор. Поместье оказалось гораздо больше, чем я видела снаружи. Светлый камень стен отливал тёплым золотистым оттенком под послеполуденным солнцем, высокие окна с тяжёлыми рамами, кованые балконы.

Всё чисто, аккуратно, строго. Ни одной лишней детали, ни одного сухого листа на дорожке.

Никакой показной роскоши. Ни позолоты, ни статуй, ни фонтанов с золотыми рыбками. Но каждая деталь о кричала о достатке.

— Сначала самое важное! — торжественно объявила Нинель и резко свернула к небольшому боковому крылу, почти скрытому за плющом.

— Самое важное — это еда? — с надеждой спросила я. Желудок уже второй день сводило от голода, и запах свежего хлеба, доносившийся откуда-то из глубины дома, сводил с ума.

— Нет! Люцифер! Папочка его не любит. Говорит, что это грызущая пакость. Но он просто ревнует.

— К кому? — машинально спросила я, всё ещё пытаясь переварить, что «самое важное» — это не горячий суп.

— Ко мне, конечно, — ответила она с абсолютной уверенностью восьмилетнего ребёнка.

Я подавилась смешком.

Мы вошли в небольшую комнату, больше похожую на старую кладовую: низкий потолок, полки с банками варенья и сушёными травами. В углу стоял аккуратный деревянный ящик, явно из-под вина. Он был застелен мягкой фланелью. Из-под края ткани выглядывала крошечная серая мордочка.

Мышонок.

Настоящий.

Маленький, дрожащий, с огромными чёрными бусинками-глазами, которые блестели в полумраке, как мокрые камешки. Усы шевелились, принюхиваясь к новому запаху.

— Это Люцифер, — прошептала Нинель с таким благоговением, будто представляла святого.

— Он… крошечный, — тихо сказала я, опускаясь на корточки.

Мышонок осторожно высунул розовый носик, принюхался. Его бока вздымались часто-часто, как будто сердце вот-вот выскочит.

— Я нашла его зимой, — продолжила Нинель шёпотом. — Он замерзал. Прямо у стены, под снегом. Папа сказал, что природа разберётся сама. А я сказала, что природа — это я.

Я присела ниже, почти касаясь подбородком колен.

— И папа разрешил его оставить? — спросила я, хотя уже догадывалась, что она скажет. Девочка так много жаловалась на нелюбовь папы к этому существу, что ответ был очевиден.

— Нет. Сказал, что в доме не будет «демонов в шерсти». А я всё равно принесла.

— Ты его спасла, — сказала я тихо, поражаясь ее упертости и храбрости.

— Конечно. Он же живой. А папа... Он просто боится, — вдруг добавила Нинель почти шёпотом, глядя в ящик.

— Чего?

— Что я заболею и исчезну. Мыши же переносчики всяких болезней. Так папа горовит.

— А куда ты можешь исчезнуть? — спросила я нахмурившись и не очень понимая о чём это она.

— Не знаю, — пожала плечиками Нинель. — Но мама исчезла.

Я не нашлась, что ответить на это. Значит мама у Нинель умерла. Ну или просто уехала и отец придумал ей такую сказку. В любом случае, очень жаль стало малышку и понятно желание найти няню для ребенка.

Я осторожно провела пальцем по краю ящика. Мышонок вздрогнул, но не убежал.

— Люцифер — хороший, — сказала я мягко. — И мы его никому не отдадим.

Нинель просияла. Её лицо осветилось так, будто внутри зажгли фонарь.

— Я знала! Что ты примешь его.

Она звонко рассмеялась

— Пойдём! Теперь я покажу тебе твою комнату!

Мы поднялись по широкой парадной лестнице. Коридоры были просторными, полы устланы толстыми коврами, заглушавшими шаги. На стенах много картин. Батальные сцены с драконами и копьями, строгие портреты мужчин в мундирах.

И только один женский портрет. Молодая женщина с мягкими винного цвета локонами и добрыми, чуть печальными глазами. Я отвела взгляд. Слишком сильно Нинель была похожа на нее...

Моя комната оказалась… хоромами.

Большая кровать с тяжёлым балдахином тёмно-зелёного бархата, окно от пола до потолка, выходящее в сад, где уже начинали желтеть листья. Письменный стол из тёмного дерева, шкаф с резными дверцами, кувшин с водой, в котором плавали лепестки роз, даже отдельная ширма с вышитыми драконами для переодевания.

Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться.

— Это… для меня?

— Конечно. Ты же теперь моя няня. И ты будешь жить рядом со мной! — Нинель гордо указала на соседнюю дверь. — Если папа будет меня воспитывать, ты услышишь.

— И часто он тебя воспитывает?

— Всегда, — ответила она с деловой уверенностью.

Я прошла внутрь комнаты. Провела рукой по покрывалу, пахнущему лавандой.

Не лавка в трактире с вонью пива и чужого пота. Не повозка, где ты спишь, прижавшись к стенке, чтобы не свалиться на ухабах. Не холодный чердак, где крысы шуршат в двух пальцах от лица.

Настоящая кровать...

— Переодевайся, приведи себя в порядок, — распорядилась Нинель уже совсем по-взрослому. — Обед через час. Папа не любит опоздания.

— Он вообще что-нибудь любит? — пробормотала я, не оборачиваясь.

— Меня, — уверенно ответила она.

И убежала, хлопнув дверью.

Я медленно выдохнула и села на край кровати.

Матрас мягко прогнулся подо мной.

— Просто на минутку, — прошептала я сама себе.

Вторые сутки в пути. Без нормального сна. С постоянной оглядкой через плечо. С ощущением, что в любой момент чья-то рука может схватить за ворот.

Я прилегла и мир исчез...

Всё вокруг — лёд.

Чёрные колонны, обвитые толстым слоем инея, уходят вверх, теряясь в сером, непроницаемом тумане.

Пол под босыми ступнями прозрачный, как застывшее озеро глубиной в сотни метров. Сквозь него видна тьма. Бездонная, шевелящаяся, живая. Там, внизу, иногда мелькают огромные, сгорбленные тени, с горящими глазами. Они смотрят вверх. На меня.

Холод проникает не снаружи. Он рождается внутри. В самих венах.

Это не просто мороз — это моя собственная кровь, замедляющаяся, густеющая, превращающаяся в ледяную реку.

Каждый вдох обжигает лёгкие, каждый выдох оставляет в воздухе белый пар, который тут же оседает инеем на ресницах.

Я стою в центре ледяного храма Севера.

В том самом, куда дочерям ледяных драконов никогда не позволяли входить одним.

— Ты думаешь, сможешь скрываться вечно? — голос раздаётся из полумрака, спокойный, низкий, как гул.

Я знаю его.

Знаю так хорошо, что тело реагирует раньше разума. Мышцы напрягаются, сердце сжимается в крошечный комок, дыхание замирает.

Я не хочу оборачиваться.

Но оборачиваюсь.

Он стоит у высокого алтаря, вырезанного из чёрного льда, покрытого сетью серебряных рун. На нём чёрный плащ. За его спиной круг древних символов, выжженных в ледяной плите так глубоко, что края всё ещё дымятся холодным паром.

В центре круга — волчий знак. Перечёркнутый двумя резкими линиями, будто кто-то ударил топором.

— Я не принадлежу тебе, — губы еле шевелятся от парализовавшего меня страха.

— Принадлежишь, — отвечает он спокойно, почти ласково. — С того дня, как твой отец погиб, защищая волков.

Это удар под дых.

Воздух вышибает из лёгких.

Я чувствую, как пол под ногами качается или это просто колени подгибаются.

— Мой отец защищал мир, — шепчу я.

— Он предал свою кровь.

Он спускается с возвышения медленно, размеренно. Каждый шаг отдаётся гулом в пустоте храма.

Глаза его два кусочка зимнего неба, горящие фанатичной, неподвижной верой. В них нет гнева. Только убеждённость. Такая, от которой хочется бежать, пока ноги не откажут.

— Ледяные драконы веками воевали с Огненными и ненавидели волков. А теперь? Мы все сидим за общим столом. У этих псов есть свои земли. Они становятся сильнее. Еще немного и найдут свои пары. Начнут плодиться и поработят драконов. Они станут у них рабами, цепными зверьками, развлекающими стаю.

— Они тоже имеют право на жизнь! — голос срывается на крик.

— Они угроза. И если бы не старая выжившая из ума дура. Их бы не было сейчас.

Он останавливается в двух шагах.

Так близко, что я сышу его сбившееся дыхание. От чего мороз пробегает по коже.

— И древний ритуал очистит этот мир от этой грязи.

Лёд под ногами начинает светиться голубым.

Сначала слабо, потом ярче. Руны на полу оживают, ползут вверх по колоннам, как живые вены. Воздух тяжелеет, давит на грудь.

— Для завершения ритуала всего-то нужна кровь дочери ледяного дракона, — произносит он тихо, почти интимно. — Чистая. Без пары. Без дракона внутри.

Моё сердце замирает.

Одна долгая, страшная секунда и потом бьётся так сильно, что кажется, сейчас разорвёт рёбра.

Он протягивает руку.

— Ты — идеально подходишь.

— Я не стану частью резни.

— Ты уже ею стала. Если бы не твой побег, я бы уже завершил обряд.

Он касается моего запястья.

Лёд вспыхивает.

На коже проступает ледяная вязь. Древний знак призыва. Тонкие линии, как морозный узор на стекле, но они горят холодным огнём, проникают под кожу, в вены. Боль острая, изматывающая.

— С твоей кровью руны пробудятся. Волчья кровь будет выжжена из земли. Их род исчезнет, Стефания.

Я вырываю руку. Моё настоящее имя бьет по нервам не хуже хлыста.

Кожа горит. На запястье остаётся красный след, будто меня клеймили раскалённым железом.

Он делает шаг ближе.

Теперь между нами почти не остаётся воздуха.

— Ты думаешь, можешь спрятаться в городе? Среди людей? Среди драконов, которые забыли, кто они?

Его пальцы снова сжимают моё запястье.

Больно. Очень больно.

— Твоя кровь отзовётся. Ты чувствуешь это. Север зовёт тебя.

Я чувствую.

Иногда, в самые холодные ночи, когда просыпаюсь в поту и вижу во сне снег.

— Ты не можешь вернуться домой, — продолжает он, и в голосе появляется что-то похожее на сожаление. — Потому что если старейшины узнают, что я начал ритуал и не завершил его… тебя казнят. Чтобы кровь не досталась мне.

Это правда.

Горькая, как яд.

Дом для меня закрыт навсегда.

Ледяная империя — не спасение. Ледяная империя — могила.

— Ты выбрала волков, — тихо говорит он. — Значит, умрёшь за них.

— Я выбрала не убивать.

Он наклоняется ближе.

— Тогда я найду тебя. И закончу то, что начал.

Он проводит ногтем по моей коже. Медленно, почти нежно.

Капля крови падает на лёд.

Красная. Яркая. Живая.

Руны вспыхивают ослепительно.

Из глубины, из-под прозрачного пола, доносится вой.

Пронзительный.

Отчаянный.

Волчий.

Тысячи голосов, сливающихся в один крик боли.

Я задыхаюсь.

Лёгкие сжимаются, как будто их стянули ледяными цепями.

— Ты моя, Стефания, — шепчет он, и его дыхание холодит щёку.

Лёд поднимается по ногам.

Медленно.

Неумолимо.

Обхватывает колени, бёдра, талию. Ползёт по рукам, сковывает пальцы.

Я не могу пошевелиться.

Не могу кричать.

— Куда бы ты ни убежала, Стефания… — его голос становится эхом, многоголосым, далёким и близким одновременно. — Я найду тебя. И когда ритуал завершится… мир станет чистым.

Лёд достигает горла.

Сжимает.

Давит.

Я просыпаюсь рывком. С хрипом, с судорогой, с ощущением, что сердце вот-вот разорвётся.

На запястье всё ещё горит тонкий красный след.

Как будто кто-то провёл по коже раскалённым ногтем.

Я прижимаю руку к груди.

Тук-тук-тук.

Раздается настойчивый стук в дверь. Так вот, что меня разбудило...