7

Мама всегда пыталась выдать меня замуж. Ну, может быть, не всегда, но последние лет десять точно. И очень активно пыталась, то есть, спокойно мы могли обменяться не больше чем двумя-трёмя фразами — а потом разговор обязательно съезжал на тему замужества:

«У соседки дочь выходит замуж»

" У меня в школе сразу два педагога

свадьбу празднуют"

«Я сама в твои годы давно была замужем»

«А ты когда? »

Но не думайте, что мама ограничивалась одними словами, нет, она активно меня сватала. Прийти домой с работы и встретить там незнакомого несимпатичного мужика, смущенно попивающего чай — это было обычное дело. Смотрины. Это в наше то время! И вместо того, чтобы качественно отдохнуть после более чем восьми часов непрерывного общения с нашими подопечными/ с агрессорами подопечных/с благотворителями/с выгорающей коллегой/с безответственной коллегой/с детишками, которым нечем заняться, — со всеми ними, — я должна была общаться ещё и с этими «женихами». И не просто общаться, а так общаться, чтобы вежливо завернуть их матримониальные намерения (или не их, кто знает, может быть там тоже родители играли главную скрипку). Особенно маму возмутил один случай. Она нашла мне нового жениха. Не какого нибудь жениха, а о-го-го какого жениха, это был какой-то молодой учёный, какой-то невероятно умный и довольно-таки молодой учёный-математик, который буквально на днях отбывал в Ирландию читать лекции. Не куда-нибудь, а аж в Ирландию! Мама, как и многие люди воспитанные в советскую эпоху невероятно благоговела перед заграницей. И я согласилась на свидание. Ну, молодой ученый же — просто интересно что там за человек. Кроме того, свидание должно было состояться не дома, под бдительным родительским оком, а в кафе. Я собиралась отправиться туда сразу после работы, я даже платье одела специальное, с блёстками и поясом под грудью — мама считала, что оно мне очень идёт. Я одела тугой поддерживающий лифчик и весь рабочий день в нём мучилась.

А под вечер привезли старушку. Была глубокая осень и нам привезли старушку, дочь которой жила в городе, в квартире, а сын в посёлке, в доме. А она жила в гараже. И летом она нормально жила, но пришла зима, и старушка отморозила себе ноги. Соседи нажаловались куда надо, и старушку привезли к нам. Полиция, врач, охающая и стонущая старушка, клятвенно заверяющая, что у неё всё хорошо, всё совсем-совсем хорошо… Я сначала уговаривала её переодеться, потом уговаривала помыться, потом поесть. Потом просто успокаивала — потому что бедная женщина рыдала. А потом я поняла, что уже полтора часа как должна быть в кафе.

Знаете, это такой случай, когда лучше уже не трепыхаться. Я не стала звонить молодому учёному и оправдываться, сгорая от стыда, я просто решила сделать вид, что ни в какое кафе и не собиралась. Да, я очень плохо поступила, заставив бедного учёного сидеть в кафе и ждать, но в конце концов молодой человек, улетающий с лекциями в Ирландию, наверняка не пропадёт без моего общества и найдёт себе какую-нибудь жену.

И всё у меня было хорошо, я уложила старушку спать, я вызвала такси, с чувством глубокого удовлетворения от проделанной работы я поехала домой… А дома оказалось, что мама знает. Она знает, что я не пошла ни в какое кафе. Мама очень редко на меня кричала, за всю жизнь, наверное, пару раз. Ну, может быть, три раза — вот это как раз был третий. Её разочарование было слишком велико.

— Через десять лет ты устанешь от своей работы, ты захочешь детишек, захочешь — а будет поздно никто тебя не возьмёт!

Как будто сейчас, в мои тридцать, мужчины в ряд выстраивались, желая меня взять! Если не считать приведенных мамой женихов, которые сватались ко мне не вполне добровольно, а по чьей то указке, то за всю мою жизнь ко мне только один раз проявил интерес симпатичный молодой человек. В институте. Парень из другой группы. Он целенаправленно подошёл ко мне, стал говорить, смяться и шутить. И он мне понравился, но сразу я ему об этом не сказала, а больше он не подходил. Да смешно считать своим самым большим любовным достижением один единственный разговор на лестнице у окна, но других достижений у меня нет, так что чем богаты — тем и рады.

И, конечно, я понимала маму. Мама хотела мне добра, а я была толстая. Я всегда знала, что толстая. Дети просветили меня об этом ещё в садике. При этом, подружки у меня были, но от клейма «толстой» это меня не защищало. Можно, конечно, было перестать есть и похудеть или можно было забить на то что я толстая и всё равно пытаться выстроить какую-то личную жизнь — у других толстых как-то же это получается.

… А можно было всего этого и не делать. Работа у меня была напряжённая и прекрасно вытесняла все эти проблемы куда-то на периферию сознания. То есть, я собиралась как-то что-то делать в этом направлении — но потом, потом…

Но к чему я веду — работа не может защитить вас от всех невзгод. То есть, даже здесь в этом новом волшебном мире я нашла себе кого опекать и кому помогать. И от проблемы с замужеством страдания принцессы Мауры меня вполне защитили бы, но бывают такие ситуации, когда замужество это вообще тьфу, потому что чтобы выйти замуж надо, как минимум, быть живой и здоровой. А я рисковала потерять оба этих качества прямо сейчас. Потому что темнота сгущалась а я снова была в этой насквозь продуваемой комнатке в башне, в этой комнатке с давно потухшей жаровней, в комнатке, на окне которой даже не было стекла и летали снежинки — и у меня было стойкое чувство, что вот это вот помещение и есть моё жилище в этом мире, и предоставлять мне какое-то другое никто не собирается. А ещё я очень-очень хотела есть. Мамины пирожки остались дома, они были невероятно далеко и я их так и не попробовала.

И я побежала вниз. Где-то же в этом замке ест тепло, где-то же есть люди, которые не замерзают от холода и едят! И я побежала вниз по лестнице. И, конечно, первый же охранник меня остановил.

— Куда вы?

— Вниз, — сказала я.

Охранник на минуточку завис.

— Зачем?

— Я хочу есть, еды спрошу у кого-нибудь.

— Но… Вы… Вы… Но…

— А наколдовать еду вы себе разве не можете? — подал голос другой стражник, стоявший на десять ступенек ниже.

Ещё по фильму со Штирлицем я знала, что когда вы на грани провала, спасает только апломб.

— Моё волшебство слишком мощное для приготовления еды, — сказала я, поднимая брови, — начну колдовать себе бутерброд, пол замка вам разнесу.

— О… Вот как, — и стражники переглянулись.

— Где тут у вас кухня?

— Я провожу вас.

И какое-то время я была уверена, что дело моё в шляпе. То есть, сейчас стражник заведёт меня на кухню, скажет — «Тут к вам волшебница, накормите её ужином.» Ага. Как бы нет так. Стражник вывел меня во двор, остановился в двух метрах от низенькой прокопчённой двери, сказал: «Кухня там» и отчалил. Так что когда я открыла эту самую дверь меня там никто не ждал. Я открыла дверь — и на меня уставились пять пар глаз. Внимательно уставились.

— Госпожа, вам что-то надо? — спросила женщина, державшая в руках большой нож.

Отмечу, что в кухне было тепло. Тепло и полутемно. Поэтому, я поскорее закрыла за собой дверь и встала у стены.

— Госпожа? — спросила ещё раз женщина.

Рядом с этой женщиной стояла служанка, та самая, которая прислуживала Мауре. И служанка эта, взяла да и прошептала:

— Это волшебница!

Не знаю, как это было возможно — но люди, бывшие на кухне, стали ещё больше на меня смотреть. Надо было что-то делать, надо было срочно что-то делать — и я сделала, то, к чему меня призывало моё сердце, то, к чему всеми силами стремилась моя душа — я пошла к кастрюлям и котелкам на печке. Кастрюли парили, в них что-то варилось, что-то, сытно пахнувшее мясом.

— Что тут у вас? — сказала я, не для того, чтобы заполнить повисшую тишину, а от всего сердца интересуясь.

— Жаркое, госпожа волшебница. И подлива. А так же каша.

— Каша! Каша это хорошо. Каша уже готова?

— Сейчас будет готова.

Я отошла от плиты и обошла стол. На столе лежало сырое мясо — его рубила женщина с ножом. С другой стороны стола другая женщина и замешивала тесто. Пара мужчин в углу колола дрова на щепки, а подальше был ещё один столик, пустой, и на нём стояла тарелка. И лежала ложка. Ложка, тарелка и каша — разве они не созданы друг для друга?

— Какая красивая у вас тарелка, — сказала я, беря тарелку со стола.

На самом деле ничего красивого в тарелке не было. Это была грубая глиняная миска с обколотыми краями, но когда вы точно не знаете, покормят вас или нет, любая миска в почёте.

— Госпожа, пожалуйста, этот прибор…

— А ложка-то какая хорошая! — прервала я женщину с ножом.

Я чувствовала, что кухонные работники напряглись. Мне надо было действовать быстро.

— Прекрасная ложка, прекрасная миска, а вот и каша!

Я решительно сдвинула глиняную крышку с котелка, зачерпнула ложкой кашу, плюхнула её в миску, и стала есть.

— Но госпожа! — поражённо воскликнула эта кухонная работница, — госпожа!

— Вы прекрасно готовите, — сказала я, пережёвывая кашу, — вы не против, если я ещё чуть-чуть жаркого отщипну?

— Госпожа, этот прибор предназначался для государя нашего Володара Дракона! — выкрикнула женщина, рубившая мясо.

— Что? — сказала я, давясь кашей.

— Государь зде-е-е-есь! — проблеял один из мужчин.

И государь был здесь. У стены была лестница и по лестнице спускался он — Володар Дракон.