ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. У сильного всегда бессильный виноват

Паша

И конечно трехминутная прогулка с князем по дорожке мимо института не обошлась без последствий.

Буквально через день меня вызвали в кабинет к нашей главной даме по воспитанию.

Варвара Аркадьевна, сложив руки на столе, ничего не делала, и была как никогда сдержана:

— Наша управляющая институтом, Маргарита Васильевна, просила вам передать, благоразумница, — Варвара Аркадьевна грустно вздохнула, и отвела взгляд, словно ей было неприятно об этом говорить, — что какими бы ни были ваши отношения с молодым князем, вы… не пара для него, Прасковья.

Эти слова неприятно задели, словно это я добивалась этих отношений.

— Мне это известно, госпожа учительница, — тихо ответила я. И рискуя получить отпор или насмешку, в лучше случае, непонимание, я устало добавила. — И тоже так думаю, но именно князь не дает мне спокойно жить. Поверьте, если бы могла, я бы сделала все, чтобы его рядом не было.

Она печально покачала головой. Потом грустно вздохнула:

— Я вам верю, Паша. К сожалению, в большинстве случаев так и бывает. Князь, играясь, легко сломает вашу жизнь и продолжить получать все, чего его душа пожелает. Вам же придется все последствия ошибок нести на себе. Но и этой возможности может не быть. Так что, Паша, вам надо быть крайне осторожной. Ничего хорошего из этих отношений не выйдет. И помните. У нас запрещены отношения благоразумниц с курсантами военного института. У этого инцидента могут быть дисциплинарные последствия.

Я печально кивнула:

— Все понимаю, Варвара Аркадьевна. Но не всегда могу на это повлиять.

Она тяжело вздохнула и жестом меня отпустила.

Злая и на князя и на себя, — надо было сразу ему сказать, чтобы не провожал! — я вышла из кабинета и пошла к себе на практику. Занятия на сегодня в институте закончились, осталась только работа в лаборатории. Зато там сейчас дел у меня по горло! Как говорит Оля, полный воз и тележка.

Тут на втором этаже из коридора, где у нас были классы для занятий, навстречу мне выскочила, как пробка из бутылки, наша графинька Анна. В серебристом платье с платком на плечах, с простоволосой косой, она как-то умудрялась постоянно ходить без обязательной общей формы: белой накидки и плата.

А едва меня заметив, она резко притормозила, и тут же гневно заверещала:

— Да как ты смела, чернавка, князя позорить, таскаться за ним по институту! Вот наглость то какая!

О… Я чуть за голову не схватилась и в голос не застонала! Ну придумай уже что-то новое! Я демонстративно закатила глаза. И попыталась быстро пройти мимо, но Анна нагло преградила мне дорогу к лестнице.

— Ты, деревенщина, возомнила о себе невесть что! Князь — это чистая кровь, наша гордость, лучший из лучших, а ты… ты просто пыль у него под ногами! Как ты смеешь его позорить, шляясь с ним, словно ровня?! — довольно визгливо возмущалась она, а ее красивый платок и коса вздрагивали в такт словам. Ко всему Анна вопила так громко, что вокруг нас начали собираться другие благоразумницы.

Ну для того она и орала, Я вздохнула и покачала головой.

— Отойди, — спокойно сказала я, стараясь держать себя в руках. За публичный скандал накажут обеих розгами, а мне этого не надо. — У меня нет времени выслушивать твои истерики.

Анна аж задохнулась от злости.

— Я тебе покажу истерики! Я лично нажалуюсь графу, и управляющему институтами, и тебя вышвырнут отсюда, как блудливую собаку! Будешь знать, как к князьям лезть! Я тебе устрою! Посмотрим, как ты запоешь после этого!

Она злобно сверкнула глазами и, толкнув меня плечом, гордо удалилась по коридору в другое крыло.

Я с облегчением выдохнула, поторопилась спуститься, и уйти из здания на улицу. Мне еще в лаборатории работать.

***

Прошло четыре дня. Мы с девчонками ранним утром сидели в кабинете истории, ожидая начала урока, и тихо между собой решали, куда лучше отправить посыльного за сладостями.

— Говорю, надо отправить его в лавку к Масковым, у них пастила самая вкусная! — Тихо ворчала Глаша, аккуратно натирая камень для чернил.

Ее любовь к пастиле выходила за рамки нормального, она могла ее есть целый день и целыми сундуками. Проверено еще той осенью, когда ее батюшка привез ей такой сундук!

— Я не хочу пастилу, а кроме нее у них в лавке ничего вкусного нет, — недовольно фыркнула Оля, перечитывая записи прошлого урока. Потом предложила:

— Давайте закажем марципановых орешков, а? Обожаю!

Светлаша просто сидела, устроив голову на ладони, и ничего не делала.

— Может тогда пошлем посыльных в две разные лавки, а? И путь еще халвы купят? — предложила она компромисс. Нашей боярыне просто хотелось сладкого, все равно чего.

— Они работают слугами в обоих институтах, а посыльными для нас просто подрабатывают, им никто не даст бросить основную работу и бегать по городу по лавкам за сладостями, — напомнила я. — Надо одну лавку выбрать и туда отправить, чтобы посыльный быстро сходил, купил, и вернулся, пока его здесь никто его не кинулся... Они тут очень боятся потерять работу.

Ровная мощь гудка прервала нашу болтовню, мы с девочками чинно сели, раскрыли учебники по истории и приготовились слушать урок, как раз в кабинет бодрым шагом вошел Кирилл Петрович, тощий сильно пожилой мужчина с жидкой седой бородкой, довольно скучно преподававший нам историю.

— Так-с, приступим благословясь, благоразумницы… Кто у нас выйдет с докладом первой… — начал урок Кирилл Петрович, раскрыв папку с журналом и медленно ведя пальцем по строчкам с фамилиями.

Дома мы должны были подготовить выводы по заключению договоров между государствами и нарушению договорных обязательств эльфами сто лет назад.

Я раскрыла свои записи, но тут в кабинет, где шел наш урок, громко топая, вошли два стражника в кольчуге, с оружием на поясе и щитами за спиной, вооруженные, словно на войну собрались.

Они молча подошли ко мне, подхватили под руки с двух сторон и куда-то потащили. Я от неожиданности так напугалась, что дышать не могла. Меня буквально трясло. Распахнув глаза, как лягушка между аистами из сказки, и в ужасе повисла на руках стражников.

Сзади что-то возмущенно кричали мои девчонки, что-то встревоженно спрашивал у них Кирилл Петрович, но стражники никак не реагировали.

Молча вытащили меня и поволокли из здания института наружу.

Я даже поняла куда меня несут: в легендарный институтский карцер. Ну, теперь буду знать где он, а то все говорили о нем, пугали, а я даже не знала, где он находится.

— Что случилось?! Почему вы меня ведете в карцер? В чем я провинилась?! — Немного придя в себя, я смогла шепотом осведомиться. Ответа не последовало. Впрочем я на него особо и не рассчитывала.

Меня дотащили до неприметного каменного домика, завели в темный коридор, где распахнули дверь и грубо затолкнули внутрь маленькой комнатки. Затем вышли и захлопнули высокую дверь. Мерзко проскрипел ключ. Все…

Я на дрожащих ногах медленно подошла к койке-лавке и присела. Попыталась рассмотреть хоть что-то в полумраке, но глаза первое время никак не могли привыкнуть к темноте. Когда я наконец привыкла и рассмотрела, все внутри карцера оказалось очень просто: каменная каморка руки растопырь и тронешь обе стены, лавка-койка, застеленная тоненьким одеялом, ведро в углу, и что-то вроде столика, на котором поместиться лишь чашка и крошечное окошко высоко сверху, от которого совсем мало света.

Запах правда был еще тот, с такими ароматами и есть не захочешь, впрочем мне никто ни воды, ни еды и не предлагал.

Ну и ладно, я за эту неделю с заданиями по лечебному делу по ночам так замучилась, что просто легла, свернулась калачиком и закрыла глаза.

ВСЕ СПАТЬ! И забыть обо всем, иначе мне останется только сойти с ума!

Очнулась я утром от того, что кто-то грубо тащил меня с кровати.

Схватив с двух сторон, те же самые стражи, выволокли меня на свет и потащили в главный кабинет института.

Вот же гады… даже умыться не дали. За ночь я продрогла, и теперь никак не могла согреться, даром, что еще довольно теплая осень.

На этот раз меня донесли до кабинета господина институтского управляющего. Не просто донесли, а поставили прямо перед большим столом.

Я торопливо огляделась.

Слева у стены посередине находилась огромная печь, многоярусная, с фризом, карнизом украшенная изразцами, которая делила комнату на две неравные части: в маленькой половине была возвышенность или сцена, где стоял стол со стульями, с высокими резными спинками, а в большой части зала располагалась обычная дворянская комната с диванами и коврами, и выложенным контрастным паркетом полом. Все как положено: орнаменты на потолке, роспись на стенах, добротная мебель с резьбой; массивные шкафы на круглых ножках, мраморные скульптуры и вазы, великолепные напольные часы и такие же напольные торшеры.

Я в этом зале еще никогда не была, но нечто похожее видела в зале с магическими зеркалами.

За столом, заваленным папками и бумагами, чернильницами и перьями, сидели: руководитель обоих институтов Роман Иванович Ширококарманов. Якушкин, директор военного института и руководительница женского института Маргарита Васильевна Послушная и прочие лица из управления по обучению в институте благоразумниц.

Большинство из присутствующих я видела только на смотрах, когда в институт кто-то приезжал. Двоих из них я знала как благотворителей, на средства которых существуют оба института. В общем, там было шесть человек: четыре дамы и двое мужчин.

Примерно столько же стульев за столом стояло пустыми. Не все подошли?

— Вчера ее посадили в карцер… — раздался скучный голос от стола.

Я на миг взглянула на говорившую женщину. Это была молодая госпожа с высокой прической в дорогом шелковом наряде сиреневого цвета с воротником под горло, которая, как я слышала от Оли, вроде как личная помощница главного руководителя, Романа Ивановича. Это она поясняла ему почему у меня такой неприглядный вид.

Ей только что со своего места передала стопку бумаг пожилая Маргарита Васильевна, главная управляющая институтом благоразумниц, пожилая солидная дама с седым пучком на голове и сердито поджатыми губами. Помощница тут же передала их Ширококарманову.

Ничего себе! Все эти все люди собрались здесь ради меня! Потрясающе! Я б умилилась, но отчего-то больше хотелось плакать.

Господин Ширококарманов, толстый пожилой мужчина в коричневом кафтане из эльфийского бархата с золотыми пряжками на груди, сидевший во главе стола, окинул меня тяжелым взглядом. В его глазах плескалось не то презрение, не то усталость.

Он медленно поднялся, обводя медленным и очень суровым взором присутствующих. В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихими вздохами и шуршанием платьев. Управляющий обратился к своим помощницам:

— Она готова признать свою вину? Где запись, что преступница готова письменно раскаяться? Почему заранее все это у нее не взяли?! Почему никто не подготовил документы для судьи? Почему все должен делать лично я, а?!

Все дамы и господа вокруг руководителя сразу засуетились, разыскивая какие-то бумаги на столе и тихо о чем-то переговариваясь.

Ого! «Судье?», «преступница» Меня покоробило. Где-то я такое уже видела!

Проклятие! Почему все повторяется?! Сердце бешено заколотилось, кровь прилила к лицу.

Суд? Раскаяние?! Да вы с ума сошли!

Я так и стояла между двумя стражниками, видимо в виду великой опасности для окружающих, они меня не отпускали.

В горле пересохло. Ноги дрожали.

Тут господин Ширококарманов словно впервые заметил меня, скривился и махнул рукой. Стражи вновь меня подхватили и оттащили в какую-то нишу за печью, где у стены, покрытой шелком, стоял одинокий стул. Буквально с размаху они шлепнули меня на него и встали с двух сторон. Теперь стол с руководителем и его помощниками я не видела, но слышала все прекрасно.

Ширококарманов тем временем продолжал выговаривать своим сотрудницам за лень и недоработки. В его голосе звучало раздражение на бестолковых людей вокруг, смешанное с плохо скрываемым отвращением лично ко мне.

Слушая это, я растеряно сидела на стуле, устало ожидая своей участи.

В кабинет заходили, к столу подходили, то выходили из кабинета какие-то люди. Что-то приносили, что-то уносили, о чем-то тихо переговаривались.

Я сидела опустив голову, и совсем перестала прислушиваться. А смысл? На что я могу повлиять, если вновь даже понятия не имею, в чем меня обвиняют.

Тут, грубо цокая о паркет своей тростью, степенно ко мне подошел разодетый в яркие шелка старик Жадовский, дядя нашей «Графиньки Анны», его мне Оля показывала на каком-то мероприятии.

Он с презрением посмотрел на меня.

— Некоторым выродкам нужно хорошо знать свое место, — хмыкнул граф, брезгливо от меня отвернувшись. — Понабрали тут всяких! Потом мучайся, бросай все свои дела, и этими выродками занимайся!

Облив меня грязью, с достоинством опираясь на шикарную трость, граф дальше пошел к столу. Я проводила графа растерянным взглядом, сколько же в нем ненависти! Ничем же его не обидела!

Наконец все вроде уселись за стол, и собрались меня судить.

Стражники по знаку руководителя подхватили меня и вновь поставили перед столом. Там осталось всего два незанятых стула. Почти все на месте. Я про себя усмехнулась.

— Итак… Назовись! Кто ты и почему ты это сделала? — С легким отвращением на лице спросила меня Маргарита Васильевна, наша главнейшая руководительница. — И главное, раскаиваешься ли ты в содеянном. Хотя... чего от тебя ждать.

Я поглубже вдохнула и громко произнесла:

— Я Параскева Сапсан. Благоразумница второго года обучения… Но вы ошибаетесь! — сквозь зубы добавила я. — Для того, чтобы в чем-то признаться или раскаяться надо хотя бы понимать, в чем меня обвиняют!

— Ты посмотри как эта чернь нагло отвечает! — возмутился граф Жадовский, в гневе хлопнув тростью об паркетный пол. — Да как ты, дрянь, смеешь так нагло говорить с госпожой руководительницей института!

Теперь я понимаю в кого пошла наша графинька. Она слово в слово повторяет за графом.

— Меня спросили, я отвечаю! — сухо отозвалась я, одарив графа неприязненным взглядом.

— Эта мерзавка пыталась отравить князя Лиговского! — со злостью в голосе заявила неизвестная мне дама в зеленом шелковом платье с шикарными кружевами на плечах в виде накидки. — А теперь делает вид, что не понимает в чем ее вина!

Ничего себе. Я просто застыла в шоке. ЧЕГО? Кого отравить? Чем? Когда?

— Отравить? Князя Лиговского? Да вы в своем уме? — не выдержала я, чувствуя, как волна абсурда захлестывает меня.

Мои слова прозвучали резко, может, даже вызывающе, но я просто не могла сдержаться. Обвинение было настолько нелепым, что всерьез воспринимать его было невозможно.

— Ведите себя прилично! Еще одно словно в подобном тоне, и я кроме наказания за попытку отравить назначу вам батоги, — сухо пригрозила мне Маргарита Васильевна.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — твердо произнесла я, глядя прямо в глаза даме в зеленом. — Я не пыталась никого отравить. Ваше обвинение абсурдно!

— Не прикидывайся невинной овечкой, Сапсан! — выплюнула дама в зеленом. — Мы все знаем, на что вы, крестьянки, способны. Да и твои делишки нам хорошо известны! В день, когда ваша группа дежурила в столовой три дня назад, ты подлила в компот князя отраву. Но его стакан взял другой курсант, господин Фомин. Он и отравился! И уже три дня лежит в лазарете. Пока мы разобрались кто-что, выяснили, что это была ты!

Я только покачала головой, не в состоянии ничего сказать. Неужели князь решил так мне отомстить?

— Ты хочешь что-то сказать в свою защиту? — сухо спросила какая-то незнакомка в расшитом золотом белом сарафане, та что жертвовала золото на институт. — Ты питала неприязнь к князю? Или что? Тут кто-то сказал, что состав в той записке больше похож на приворотное зелье!

Записка? Зелье? Да что за бред здесь творится!

Я удивленно оглядела присутствующих. Граф Жадовский, управляющий, дама в зеленом, незнакомка в сарафане, Маргарита Васильевна и остальные, незнакомые мне люди… Все они смотрели на меня с нескрываемым презрением и враждебностью. Стало ясно: меня уже признали виновной. И мои слова ничего не изменят.

И пожала плечами.

— Зачем же мне это делать, утруждаться, если вы уже решили, что я лгу. И все уверены, что я преступница.

Словно камни, брошенные в тихий пруд, мои слова вызывали бурю негодования.

— Как наглость! Да как ты, дрянь, смеешь болтать подобное! Твой удел — молчаливо слушать, что тебе говорят! — с гневом произнес Ширококарманов. Ему вторила наша главная руководительница:

— Ее наглость не знает границ! Эта девица словно нарочно болтает глупости, не понимая, что лишь усугубляет свое ничтожное положение. Впрочем, что возьмешь с простолюдинки? Не обучена манерам, не воспитана в традициях, не имеет представления о субординации.

— Господа, мне все с ней понятно… — С гневом стукнув об пол тростью, заявил граф Жадовский. — Стоит ли терять наше драгоценное время? Это верх неприличия, что она ведет себя как равная дворянам.

— Да, но надо собрать все свидетельские показания, — перебил самых нетерпеливых и громких Ширококарманов. — Не могу же я отправить дело в суд без показаний!

И дал знак стражам. Они вновь отнесли меня на стул.

Тут в зал толпой вошли какие-то люди. Я на них не смотрела, потому что мне стало совсем плохо. Попав в этот институт я так старалась, училась, пыталась выжить. Но меня все равно утопили.

За что? Я прикусила губу, стараясь не заплакать.

Тут я случайно заметила здесь брата, наверно среди последних вошедших был Борис.

Стало легче. Он не стал подходить ко мне, лишь сделал знак моим стражам, приказав им выйти из зала и оставить меня одну. Я осталась сидеть на стуле без охраны. Борис ко мне так и не подошел. Остался стоять у стола.

На брата смотреть нельзя. Еще спровоцирую его на глупости какие... Понимаю, что он обо мне волнуется. Но сможет ли он мне помочь? Он сам винтик этой системы. Если он будет явно нарушать ее правила, его так же накажут.

Я опустила голову и так застыла в шоке и горечи. На какое-то время переставая воспринимать то, что творилось кругом.

— Его сиятельство князь Лиговский, пожаловал, — прерывая мое оцепенение, громко сообщила одна из помощниц руководителя, оказавшаяся у двери. — Он пришел сюда как свидетель. Впускать?

В зал вошел князь Лиговский собственной персоной. Разодетый в замшевый кафтан, такие же красивые сапоги, и белую шелковую рубашку вышитую понизу алыми узорами. Он прошел через все помещение и встал совсем недалеко от меня.

Зачем он пришел? Позлорадствовать? Добить?

Он ведь тоже терпеть не может тех, кто ниже его по положению. Меня в особенности.

Неужели это он придумал такое, чтобы мне после ссоры отомстить?!

Князь спокойно поклонился и сказал:

— Я уверен, что это какое-то недоразумение. Никакого отравления не было. Меня никто травить не пытался.

Я в шоке буквально захлопнула рот. Решил заступиться?!

Люди сидевшие за столом тихо о чем-то переговаривались, с недоумением поглядывая на князя.

— Ваше сиятельство, — проговорил Ширококарманов, нарушив удивленное молчание повисшее в кабинете. — Но как же… Все найденные улики указывают на обратное. Мы получили записку, где был перечень трав, который вызывал отравление. И сверху надпись, «для тебя Князь». Да и сидите вы постоянно за одним столом с Фоминым и Зарецких. А то, что напитки перепутали, так это потому, что в тот день вы отбыли домой и на обед не явились.

— Вы уже проверили почерк? В любом случае, я настаиваю на тщательном расследовании, — сухо продолжил Лиговский. — Я не верю в факт отравления. К тому же, я сам лично видел, как курсант Фомин, изрядно захмелев вечером в трактире, планировал на этом одном вечере не останавливаться, продолжить гулять и ночью. После подобного возлияния и здоровый лежал бы неподвижно.

В зале повисла странная тишина. Слова князя звучали убедительно, но лица присутствующих выражали крайнее недоверие. Я же сидела, словно парализованная, не в силах поверить в происходящее. Неужели князь, которого я считала подлецом, пытается меня спасти?

Судя по всему, здесь никто не мог понять, почему князь Лиговский, вместо того чтобы торжествовать, выступил в мою защиту.

— Ваше сиятельство, подождите немного. Мы пока опросим других свидетелей, потом вернемся к вам, — сладким тоном, словно говорит с больным и маленьким ребенком, продолжил Ширококарманов. Видимо надеясь, что послушав других, князь одумается и изменит свои показания.

Князь лениво кивнул и отошел от стола, остановились совсем рядом с моим стулом.

Я подняла голову и поймала его взгляд.

— Какое тебе дело до моей жизни? — тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты же с самого начала истово ненавидел меня. Откровенно презирал, всегда смотрел на меня как на грязь под ногами. Откуда вдруг такая забота? Помочь пришел?

Князь с раздражением отозвался:

— Если ты еще не поняла, то я не подлец. И ты меня не интересуешь… Живи как хочешь.

— Не подлец, да? Спорить на девушку — благородное из дел. Мне плевать подлец ты или нет. Ты зря пришел, — устало сказала я и опустила голову.

Мне было откровенно плохо во всех смыслах. Еще немного и я потеряю сознание. От нервозности, от голода, от жажды — меня уже трясло.

Тихие слова князя, сказанные сквозь зубы, меня не удивили.

— Ты неблагодарная тупица, Паша. Я помочь хотел.

Я так же шепотом отозвалась:

— Это ты тупица, Саша! Что подумают обо мне, когда ты явился сюда вроде как меня защищать? Все решат, что я твоя содержанка или любовница. Спасибо тебе большое, удружил, княже! Вообще-то в твоем возрасте пора думать не только о себе!

Он стиснул зубы и с ненавистью посмотрел на меня. Потом язвительно поинтересовался:

— Ты хочешь, чтобы я подтвердил, что ты пыталась меня отравить?

— Не подлый говоришь, — с горечью усмехнулась я. — Говори, что хочешь. Они все равно решили прикрыться мной, чтобы покрыть племянницу графа. Три дня назад именно она возилась в лаборатории, когда оттуда все ушли. Просто я не придала тогда этому значения. Но меня им обвинять удобней. Так что ничего ты не поменяешь своим вмешательством.

— У тебя есть подтверждения твоих слов? — с подозрением спросил князь.

Я фыркнула. Вот зачем, зачем я рассказала ему, что на эту тему думаю?!

— Нет конечно, скорее всего, я одна ее там видела. Тетя Фрося попросила вернуть на склад их тачку. Я дальше притвора лаборатории не входила, просто забрала тачку на входе и ушла. Тогда через стеклянные двери и заметила Анну, которая что-то делала над горелкой. Но у первой группы не бывает практики в лаборатории, их учат воспитывать детей, это нас учат лечить раненых. У них там изредка проходят уроки по лекарственным травам в присутствии учителя. Да, и о том, что я тебя отравила, я узнала только десять минут назад, уже в этом зале. Потому я тогда и подумать не могла, что она там может делать.

Князь задумчиво замолчал.

В это время руководитель и прочие опрашивали новых свидетелей, которые прямо таки видели меня со склянкой яда в руке. Вот только никто не уточнял сколько ящиков этих склянок со мной было. Я ведь постоянно таскала всякие склянки из лаборатории на склад, в прачечную и обратно.

Тут дама из руководства института громко кому-то сказала:

— Как хорошо, что сюда явился его сиятельство князь Александр Лиговский, на которого покушались. Тут надо будет много чего подписать.

— Александр? — вроде как про себя сказала я, совсем потеряв силы и желание сражаться, мне уже на стуле сидеть было сложно. Но зачем-то я добавила: — Тебя вроде Сашей звали.

Лиговский оторопел и с досадой отозвался:

— Даже малые дети знают, что Александр и Саша одно и тоже имя, — с раздражением пояснил он.

Я только вяло хмыкнула:

— Да? А я не знала. Откуда я родом... там Александров вообще не было. И Саш тоже. Хотя нет. Как-то я встретила одного Александра… — казалось князь меня не слушал и я словно в бреду говорила сама с собой. — В лесу. Ночью. Да… я встретила Александра.

Князь, напрягшись, замолчал, а на меня какая-то дурная болтливость напала.

— «Согрей меня», — тоном того бедолаги произнесла я, вспоминая, и тут же усмехнулась.

Князь резко развернулся, и с подозрением посмотрел на меня.

Думает, я с ума сошла. Наверно так и есть. Я насмешливо пояснила:

— Холодно ему было. Плохо одет был Александр, весь избитый, в остатках одежды, а уже почти зима, холодно, — и я вновь усмехнулась и зачем-то повторила:

— Согрей меня!

Князь в этот момент не сводил с меня пораженного взгляда. Мне было плевать, что князь обо мне подумает. На все плевать. Я голодная. Я замерзла. Я очень и очень устала. У меня болит голова. Все тело болит. Я безумно хочу пить… И даже на каплю не верю в честность и справедливость этого суда!

Тут раздался слащавый голос второй помощницы Ширококарманова:

— Князь, прошу вас… Вернитесь к столу, ответьте на вопросы руководителя и подпишите документы. — Дама в зеленом пригласила задумчивого князя Лиговского дать новые показания.

— Давайте начнем с начала. Итак, ваше сиятельство, вы знаете эту девушку, — спросила она, указав на меня.

— Только то, что она учится здесь.

— Что вы можете сказать о ней?

— Ничего. Я с ней особо близко не общался.

— А мне вот сказали, что она дала вам пощечину, — насмешливо добавила эта дамочка.

Борька, который как тень молча стоял и слушал, сразу резко повернулся в его сторону и измерил князя острым взглядом.

Но князь довольно сухо пояснил:

— Я грубо пошутил. Считаю, что был неправ, потому и не стал реагировать на пощечину с ее стороны.

Братик сразу расслабился и перестал сверлить князя гневным взглядом.

Тут подал голос возмущенный граф Жадовский:

— Но она крестьянка, а вы сиятельный князь. Это верх неприличия, что она позволяет себе вести себя как равная дворянам. Не место этой грязи среди воспитанных в благородстве и чести. Эта выскочка, словно сорная трава, пробилась сквозь пшеницу нашего утонченного общества. А вы молоды, и не понимаете как опасно распускать чернь! Тем более спускать этой дряни пощечину!

— Мы вас уже услышали, граф, — раздался чей-то тихий мужской голос. — Не мешайте вести заседание.

Тут в помещение, отвлекая всех от спора, буквально ворвалась Матрона Ивановна. Ее преследовали два стражника, которых недавно притащили меня сюда. Она буквально раскидала их, прорываясь в зал.

Борис дал знак и стражники оставили ее в покое.

Госпожа Строгость расправила на себе смятую стражами форменную одежду института, и даже не взглянув с мою сторону, смело подошла к судьям. Высоко подняла голову, и, прерывая допрос князя, сурово сказала:

— Эта девушка… она ни в чем не виновата!

Я то видала, что ее трясло. Но в этот момент Матрона Ивановна меня поразила, почти до слез. Почему почти… я, как есть, заплакала.

После такого количества подлости ее честность и смелость меня просто раздавили! Она ведь рискует все потерять!

Матрона Ивановна горячо произнесла:

— Вы ошибочно обвинили нашу благоразумницу! Паша — девушка безупречного поведения и отличница в учебе. Отзывчивая, аккуратная, ответственная. Тот, кто сообщил вам, что она что-то сварила в лаборатории, просто ошибся. Она такого никогда бы не сделала!

— Кто эта дама? — Несмотря на ее здесь присутствие, недовольным тоном спросил у помощницы руководителя граф Жадовский.

— Род Николаевских. Дворянка.

Решив, что она достойна его общения, граф Жадовский с улыбкой спросил:

— Вы всех своих подопечных так защищаете, милочка?

Матрона Ивановна строго на него посмотрела:

— Ваше сиятельство, нет! Не всех. К примеру, вашу племянницу я могу лишь ругать: ленивая, агрессивная, плохо воспитанная. До сих пор читает по слогам, а пишет и того хуже. Какое может быть обучение у такой девицы, если она простой текст осилить не может!

— Что?! Да как ты смеешь, дрянь! — вскочил граф. — Да как ты смеешь, нищая погань, такое МНЕ, МНЕ говорить!

— Я говорю чистую правду, — сурово отрезала Матрона Ивановна, не сводя с графа невозмутимого взгляда.

Наша госпожа Строгость умеет взглядом утихомирить, обожаю ее!

Но на этого недоумка это не подействовало. Граф окончательно взбеленился:

— Сию минуту выкиньте ее отсюда с волчьи билетом*, чему такая тварь приличных девушек может научить!

Я почувствовала, как по спине пробегает ледяной пот. Неужели из-за меня она пострадает?!

*Волчий билет — документ с отметкой о неблагонадежности, который препятствовал поступлению на государственную службу, и в учебные заведения. Ни одной приличной работы с ним найти уже нельзя.

Раздался кашель, который прикрыл чей-то смех, потом этот же тихий голос, и отчего-то мне очень знакомый, хрипло произнес:

— Граф, ведите себя достойно! Иначе я прикажу выставить вас отсюда за то, что препятствуете рассмотрению дела.

Граф Жадовский замер, словно громом пораженный. Он медленно повернулся к источнику голоса, и его лицо исказилось от смеси изумления и ярости. Потом злобно фыркнув, молча сел на место.

Тот кто осадил этого типа, довольно сипло и тихо, словно ему тяжело говорить, пояснил Лиговскому:

— Князь, мы с вами еще не закончили. Подождите немного, ну а вы, Матрона Ивановна, продолжайте, мы все внимательно вас слушаем.

Задумчивый Лиговский, о котором на некоторое время все позабыли, молча кивнул и вновь отошел ко мне.

Матрона Ивановна продолжила говорить:

— Наш педагог по зельеделанию сказал, то зелье, которым отравили курсанта Фомина, сварили три дня назад. Он может подтвердить это письменно! Но в тот день, три дня назад, Паша до поздней ночи работала с Ефросинией Андреевной (тетей Фросей) на складе. Девушка бы просто не успела ничего сварить, она весь день была на глазах преподавателя!

— Возможно она сварила его раньше, — вставил неуемный граф Жадовский.

— Зелью три дня, — спокойно напомнила Матрона Ивановна, для особо умных медленно повторяя. — Его варили в день, когда Паша была весь день на глазах нашего уважаемого педагога! Ефросиния Андреевна может это подтвердить, — твердо заключила Матрона Ивановна, обводя взглядом судей. — Она здесь, за дверью. Ее можно позвать и спросить!

— Да какого лешего вы все ее покрываете! — возмутился граф Жадовский. — Это подлое создание покушалось на жизнь князя! Ее надо казнить! Сначала при всех дать плетей, как науку для черни, а потом и казнить! Чтобы прочим неповадно было!

— Ваше Благородие, барон Ярый, будьте добры, выставите графа Жадовского вон отсюда! — тут же раздался спокойный охриплый голос.

Братик поклонился, мол сейчас все исполню, и подошел к графу, взял того за шкирку, приподнял и молча понес к выходу. Пока граф орал, что он будет жаловаться царю, а опешившие управленцы с ужасом смотрели на его прилюдное унижение его сиятельства, голос у матроны Ивановны спросил.

— А вы по почерку сможете понять, какая из ваших учениц писала записку? Судя по тому, что я прочел в записях расследования, никто это не проверял.

Этот охриплый голос, что вел сейчас суд, видимо был кем-то из начальства. Так как до этого командовавший всем Ширококарманов теперь затих и даже голоса не подавал.

— Если это мои ученицы, то да. Смогу определить. Я попрошу девушек доставить сюда тетради благоразумницы Паши Сапсан. И вы все сами сравните. А ту записку, на которую все ссылаются, я не видела. Но уверена, что Паша на подобное не способна!

— Хорошо, Матрона Ивановна, вы пока свободны, но далеко не уходите. Когда надо будет, я попрошу у вас тетради вашей ученицы. Заодно вам придется посмотреть ту записку, которую оставила в лаборатории отравительница, и ответить на несколько вопросов.

Она скромно кивнула и отошла.

Тихий немного охрипший голос спросил:

— Князь Лиговский, у вас что еще сказать по делу?

Лиговский кивнул:

— Есть… Я ношу кольцо, артефакт, которое полностью защищает меня от отравлений и прочих воздействий. И весь институт, женский в том числе, об этом знает. Так что смысла варить что-то чтобы меня отравить не было изначально. Я уверен, это просто недоразумение.

— Я вас понял. Вы свободны, князь. А теперь попросите Ефросинию Андреевну, пусть зайдет.

Боря кивнула и вышел за тетей Фросей. Когда она зашла, ее попросили вспомнить, что было три дня назад.

Допрос продолжался. Тетя Фрося сказала, что я весь день была при ней, так как толковых учениц мало, и на вес золота те, кому можно поручить и не переживать, что они все испортят. А она, Ефросиния Андреевна, работает с лекарственными препаратами и это вовсе не шутки!

Я слушая тетю Фросю, улыбалась. Какие у меня учительницы хорошие! И князь… тоже хороший. Все они… наверно это мало что изменит, но…

Мне стало сильно легче!