Глава 11. Управляющий

Внутри всё обрывается. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, сжимаю края стола пальцами так, что от напряжения белеют костяшки.

Сердце колотится где-то в горле, тяжёлое, большое, готовое выскочить наружу.

С трудом перевожу взгляд на кухарку — и по позвоночнику проходит волна жара, потому что она хмурится. Не испугалась моей реакции, нет. Она словно считывает меня, словно заглядывает в самую душу, туда, где дрожит надежда и прячется отчаяние.

Заставляю себя вернуть нечитаемое выражение лица. С налётом усталости, безразличия. Пусть видит только то, что я позволяю.

— Устала с дороги, — выдавливаю я, и мой голос звучит ровно настолько, насколько это вообще возможно. — Простите. Горячая похлёбка ударила в голову.

Кухарка смотрит на меня с подозрением, но недоверие в её глазах быстро сменяется жалостью. Ей-то что? Она видит перед собой молодую женщину, промокшую до нитки, которая помогла Тие и, чего уж там, ей самой. Определённый градус доверия делает своё дело. Морщины на лбу разглаживаются, и она произносит:

— Отдыхай.

Её голос звучит уже теплее, хотя она всё ещё поглядывает на мою ладонь, ту самую, что заживила её ожог одним лишь прикосновением.

Я киваю. Делаю глоток. Похлёбка остыла, и теперь она идёт легче. Надо есть. Когда ты голоден, мысли в голове только о еде, а мне нужно думать. Нужно быть сильной. Ради Элоди.

Кухарка отходит к печи, бормочет что-то про вечернюю готовку, про то, что мяса завезли мало, про то, что управляющий теперь сам проверяет запасы. Я слушаю вполуха, но запоминаю каждое слово. Каждая мелочь может стать оружием или спасением.

Тия осторожно трогает свою повязку, потом поднимает на меня глаза:

— Вы правда думаете, что к вечеру я смогу ходить?

— Правда, — отвечаю я, глядя куда-то сквозь неё. В пустоту. В себя.

Кончики пальцев так и остаются ледяными. Мой дар, что только что лечил кухарку, сейчас сворачивается в клубок где-то в груди, будто защищается от удара. Будто чувствует опасность раньше, чем я.

Кухня снова оживает и наполняется болтовнёй. Ложки стучат о миски, кто-то смеётся, кто-то ругается. Обычная жизнь. А у меня в голове слова кухарки звучат снова и снова, и каждая итерация бьёт наотмашь, как плеть.

…Нет никого…

…Ни жены…

…Ни ребёнка…

Боги этого мира!

Лиар, неужели ты избавился от собственной дочери?

Нет. Не верю.

Пока не услышу от него сама, надежда не оставит меня. Никогда!

Но чтобы услышать, нужно заставить бывшего мужа заговорить.

— А что же говорят королевские лекари о достопочтенном генерале? — спрашиваю, переходя на заискивающий тон. Понимаю, что этот господин для своего персонала лояльный начальник, и жму именно на это.

— Говорят, позвоночник перебит, — тихо говорит Тия, и её голос дрожит. — Господин приходил в себя. Слышала, что ослеп совсем и не помнит многое. Дракон-то не лечит его, вот в чём беда. Королевские лекари уже три дня бьются, да только толку…

Впитываю информацию. Каждая крупинка может пригодиться. Внутри всё тревожно дрожит, будто кто-то играет на моих нервах, как на струнах. Я никогда не лечила такие страшные раны. Всё, что приходилось было по мелочи. И почему я вообще решила, что у меня получится?

Потому что ради Элоди я горы сверну. Потому что выбора нет.

— А ну, как ты, милая, и генерала поднимешь? — мечтательно произносит кухарка. — Эх, была б моя воля, я б тебя прямо сейчас к нему пустила.

Она трогает гладкое место на руке, где ещё недавно красовалась волдыристая рана, и улыбается мне с новой силой.

Я отодвигаю пустую тарелку. Отказаться не могу. Я должна попробовать. Ради маленькой девочки, которую я была вынуждена оставить.

Тия перехватывает мой взгляд и, кажется, понимает что-то без слов. В её глазах загорается решимость та самая, которая бывает у людей, которым уже нечего терять.

— А что, если нам сказать об Ирме управляющему? — тихо, но твёрдо говорит она. — Вдруг наша трусость отразится на господине?

По мере того как она говорит, её голосок обретает силу, и это рождает во мне трепетное чувство благодарности. Всё-таки этот мир ещё не прогнил до конца. В нём остались добрые люди.

Внезапно кухарка стремительно бледнеет. Её глаза округляются, будто она увидела призрак. В вязкую тишину, что повисла между нами, после слов Тии вкручивается скрипучий голос:

— Кто разрешил пускать посторонних?

Я резко оборачиваюсь и вижу в дверном проёме высокого холёного мужчину лет пятидесяти.

На идеально выбритом лице застывает брезгливость.

Он смотрит на меня как на кусок дерьма, прилипший к его начищенным ботинкам. Взгляд скользкий, холодный, оценивающий, и от этого взгляда меня передёргивает.

— Мистер Джавс, это Ирма, она целительница, — лепечет Тия, и от прежней уверенности в её голосе не остаётся и следа. — Прибыла, чтобы помочь господину… и помогла нам: вылечила мою ногу и ожог Катрисы.

— Я должен доложить господину, — бормочет он, и в его голосе уже нет прежней стали.

Я стискиваю зубы что есть силы, чтобы облегчённо не выдохнуть. Как там говорят? Наглость — второе счастье? Скорее удача!

— О чём доложить, Мев?

Голос раздаётся из-за его спины, низкий, спокойный, от которого мурашки бегут по позвоночнику.

В дверях появляется высокий мужчина в тёмном плаще. Лицо жёсткое, скулы острые, глаза — два ледяных клинка, в которых невозможно прочитать ни единой эмоции. Я не знаю его, но судя по обращению, это…

— Господин Хейз, — Джавс мгновенно меняется: выпрямляется, заискивает, становится маленьким и услужливым. — Эта девушка утверждает, что обладает сильным целительским даром. Она вылечила служанку и кухарку. Я как раз собирался…

— Целительница? — Хейз переводит взгляд на меня. Цепкий взгляд льдистых глаз осматривает меня с ног до головы, заинтересованно, но одновременно с лёгкой скукой, будто я игрушка, которая может оказаться занятной, а может полететь в мусорную корзину. — Наверняка очередная шарлатанка с кучей лекарств, купленных в ближайшей лавке. У нас есть лучшие королевские лекари. Зачем нам самозванка?

Хейз делает шаг ко мне. Один шаг и воздух вокруг становится тяжелее, будто на плечи давит невидимый груз. У меня перехватывает дыхание, но я не отвожу взгляд.

— Господин, она вылечила мой ожог лишь коснувшись! — выкрикивает Катриса, и её голос ломается от отчаяния.

— И уняла боль! — вторит Тия. — Я уже почти не хромаю!

Нестройным хором откликаются «уволенные». Хейз застывает на месте. Его взгляд становится заинтересованным, остро любопытным, как у кота, заметившего мышь.

Он бесконечно долго смотрит на меня. Между бровей залегает глубокая складка. Кажется, он пытается заглянуть мне в душу или вспомнить что-то.

— Как тебя зовут? — спрашивает он наконец.

— Ирма, господин.

Я называю выдуманное имя. Хорошо, что в этом мире ещё не придумали паспортов и прочей личной идентификации. Нельзя проверить, кто я на самом деле.

— Ирма, значит, — он чуть склоняет голову, и на губах появляется подобие улыбки — холодной, ничего не значащей. — Ну-ну.

Повисает пауза. Я чувствую, как липкая испарина покрывает спину, как сердце колотится где-то в горле, как кончики пальцев немеют от напряжения.

— Пойдём, Ирма. Я отведу тебя к генералу, — произносит Хейз, и его голос становится вкрадчивым, почти ласковым. — И имей в виду: если я увижу, что ты пытаешься навредить… тебя казнят.

Его фраза прозвучала слишком двусмысленно. Слишком… зная, что ли? Но нет. Не может быть. Он не мог меня узнать. Я не похожа на Алану. Нет.

— У меня есть маленькая дочь, которой нужна живая мать, — говорю я твёрдо. — Так что не беспокойтесь.

Впиваюсь взглядом в поверенного, пытаясь уловить лишнюю реакцию. Ничего. Ни тени узнавания. Ни искры. Просто холодное любопытство.

Значит, мне просто показалось.

Я покидаю кухню и иду следом за мистером Хейзом на второй этаж. Пальцы комкают бок юбки, нервно, судорожно, до белых костяшек. Каждый шаг даётся с трудом, будто иду не по ковровой дорожке, а по раскалённым углям.

Сейчас. Сейчас я снова увижу его.

Чудовище, которое так безжалостно избавилось от меня. От моей дочери.

Боги этого мира, надеюсь, я смогу сохранить хладнокровие. Надеюсь, мои руки не задрожат, когда я к нему прикоснусь. Надеюсь, дар не выжжет меня изнутри, когда я попытаюсь его спасти.

Почему я вообще согласилась?

Потому что Элоди. Только потому, что Элоди.

Хейз открывает дверь в покои генерала, массивную, резную, обитую тёмной кожей.

И я замираю.

Потому что …