Глава 17. Эмма

С момента, как я попала в дом к своему бывшему, на правах целительницы, прошла неделя. Немного, но и немало для той, что каждый день ходит по лезвию ножа.

Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: сегодня меня раскроют. Сердце колотится где-то в горле, ладони потеют, когда я подхожу к Лиару. Но я беру себя в руки, делаю глубокий вдох и делаю самое спокойное лицо, на которое способна.

Лиар ещё плохо видит, а, если быть точнее, одним глазом не видит совсем, а вторым различает лишь очертания предметов, тона и полутона.

Каждый день я провожу тесты, доступные мне, чтобы оценить степень повреждения зрения. Всё потому, что я не верю, что он практически слеп. Слишком чётко он ощущает себя в пространстве. Слишком спокойно ест, не разливая суп на себя. Слишком прямо смотрит мне в глаза и его взгляд не бегает, пытаясь сфокусироваться, а прожигает меня насквозь, словно видит меня как рентген.

Меня бросает в дрожь каждый раз, когда он так смотрит.

Но тесты не врут, а значит, мне нечего бояться. Скорее всего, Лиар привык к абсолютному самоконтролю, и даже в такой ситуации проявляет его. Или же я просто медленно схожу с ума от страха. Третьего не дано.

Сегодня я оставила его на мистера Хейза, ждать прибытия драконолога, а сама выбралась из дома, чтобы купить необходимые травы. Мой скромный запас иссяк — последние коренья ушли на вчерашний отвар. Мне выделили мешочек с золотом, довольно увесистый.

Рынок встречает меня привычным гулом, торговцы выкрикивают цены, телеги гремят по брусчатке, где-то плачет ребёнок.

Я двигаюсь вдоль рядов, прижимая к себе холщовый мешок, стараюсь не привлекать внимания. Простая серая накидка скрывает лицо, капюшон низко надвинут на лоб. Иду быстро, почти не глядя по сторонам. Лавка травницы на другой стороне площади, нужно только пересечь этот шумный участок.

И тут я врезаюсь в кого-то плечом.

— Ох, простите, я не...

Женщина поднимает голову, и слова застревают у неё в горле.

Я смотрю на неё и сперва не узнаю. Измождённое лицо, запавшие глаза, волосы кое-как стянуты на затылке, платье застирано почти до дыр. Но потом, постепенно из этого хаоса проступают знакомые черты те, что я запомнила в то ужасное утро, когда меня увозили на Рояло: родинка над губой, наподобие мушки, серые глаза с длинными ресницами. И всё встаёт на свои места.

Эмма.

Та самая Эмма, что осталась с моей дочерью. Та самая, которой я отдавала свой последний приказ.

Сердце глухо ударяет о рёбра. Бум. Бум. Бум. В ушах шумит кровь.

Женщина смотрит на меня и явно не узнаёт. Она торопится, поэтому лишь кивает головой и собирается уходить. Нет, нет, только не снова, только не потеряй её сейчас. Говорю сама себе.

Я не могу её отпустить. Хватаю за запястье, и её лицо тут же становится испуганным. Она не пытается сдвинуть брови, не начинает голосить на всю рыночную площадь. Просто пугается, как маленький ребёнок, загнанный в угол. Её голос дрожит, когда она шепчет:

— Ч-что вам нужно? У меня ничего нет. Отпустите...

Вместо того чтобы оправдываться или как-то пояснять ситуацию, я просто обнимаю её.

Ей-богу, я выгляжу как сумасшедшая, да и чувствую себя так же.

Сердце колотится где-то в рёбрах, на глазах выступают слёзы. Я не могу сдержать этот порыв. Боги этого мира смилостивились. Они послали мне встречу с той, кто знает что-то про Элоди.

Где она? Что с ней?

— Не бойся, Эмма. Это я Алана, — шепчу прямо в её капюшон и чувствую, как она вздрагивает всем телом, а потом резко отодвигает меня от себя, вглядывается в лицо. Её большие серые глаза округляются до предела, зрачки расширяются, губы приоткрываются, но звука нет.

— Госпожа... Алана? — шепчет она, и её лицо становится пепельно-белым. — Нет... не может быть. Вы... вы вернулись.

Слёзы текут по её щекам, она не вытирает их.

— Эмма, — тихо говорю я и хватаю её за локоть, потому что она начинает шататься, ноги явно подкашиваются. — Только не падай в обморок здесь, на глазах у всех. Прошу тебя. Я же обещала вернуться.

Она прижимает ладонь ко рту. я вижу, как дрожат её пальцы. Глаза огромные, влажные, она мотает головой, будто не верит мне, словно я призрак, который вот-вот растает в дымке утра. Из её горла вырывается странный сдавленный звук то ли рыдание, то ли смех.

— Это вы, — выдыхает она наконец с таким облегчением, что у меня самой подкашиваются колени. — Живая... живая. Я так молилась, госпожа. Каждую ночь. Каждую…

— Тише, — оглядываюсь по сторонам, и внутри всё сжимается от паранойи. Но никто не обращает на нас внимания. Обычная уличная сцена, не более.

— Да, — также тихо вторит Эмма, а потом цепко хватает меня под локоть — так сильно, что на коже останутся следы, и куда-то ведёт. — Поговорим у меня дома. Там безопасно.

У меня всё зудит внутри от желания спросить про Элоди. Каждый шаг даётся с трудом, потому что я хочу развернуть Эмму за плечи и трясти, трясти, пока она не выложит всё.

Но я молчу. Забываю о травах и тороплюсь за девушкой.

Мы уходим достаточно далеко от шумной площади, и в голове мелькает дурная мысль: именно так маньяки и заманивают в своё логово.

С губ едва не срывается истерический смешок, ведь теперь меня окружают дома из бедного квартала. Дальше только городские трущобы, где люди живут в покосившихся лачугах и зарабатывают на жизнь, прося милостыню.

Эмма останавливается у двери с облупившейся от времени краской и достаёт ключ. Руки у неё дрожат так сильно, что она не может попасть в замочную скважину с первого раза. Наконец, дверь со скрипом открывается, и мы оказываемся в бедном жилище: земляной пол, глиняные стены, очаг посередине комнаты, две кровати, стол и два стула, убогая кухонная утварь.

На одной из кроватей сидит седая женщина. Старая и худая до такой степени, что я вижу каждую косточку под тонкой кожей. Когда она поднимает лицо на шум, мой желудок делает кульбит. Она слепая. Её зрачки абсолютно белые — молочная пелена, в которой утонул весь мир.

— Мама, это я, — голос Эммы срывается, но она старается говорить ровно. — А ещё я привела Алану. Помнишь, я рассказывала тебе про неё? Боги услышали меня, и она вернулась с Рояло.

Я думала, что мы с Мел живём плохо. Но я, кажется, понятия не имела, что значит по-настоящему бедствовать. В горле встаёт ком, а глаза щиплет. Я жмусь у двери, совершенно забывая о жгучих вопросах, что мучили меня мгновение назад.

— Боги спасли её, — произносит старая женщина скрипучим, как несмазанная дверь, голосом. Она не смотрит в нашу сторону — незачем, — но слепое лицо поворачивается точно ко мне. От этого становится не по себе. — Дочка, удалось заработать хотя бы на хлеб?

Я вижу, как Эмма пытается улыбнуться — уголки губ дёргаются вверх, но выходит криво, неестественно. Глаза становятся влажными, и она быстро моргает, чтобы не расплакаться. Позвоночник колет тысячей игл от этого зрелища.

Я сжимаю в кулаке мешочек с золотом тем самым, что мне выделили на травы. Краем сознания понимаю, что это безумие. Что Лиар убьёт меня, если узнает. Что мистер Хейз не простит такого расточительства.

Но я открываю завязки и достаю золотой.

— Да, ваша дочь просто умница.

Подхожу к старухе и присаживаюсь на корточки перед ней. Мягко беру её сухие ладони в свои и позволяю дару помочь.

Мгновение и белая пелена со зрачков спадает и мать Эммы удивлённо моргает, очевидно, не понимая, что произошло.

— Я вижу?

— О мама! — вскрикивает Эмма и обнимает её. Госпожа, как мне отблагодарить вас?

— Мне нужна лишь правда об Элоди, Эмма. Мне нужно знать, что с моей девочкой…