Глава 4. Имя и грех

Игнорируя слова монахини, медленно встаю на ноги и поднимаю голову, чтобы увидеть, как дракон взмывает в воздух. Вертикальный зрачок пожирает меня, а в нём вся ненависть этого мира.

Боже! Да за что бывший муж так ненавидит Алану?

Как плохо, что я ничего не помню.

Тяжело вздыхаю. Небо заволакивает свинцовыми тучами, первые капли дождя падают на моё лицо.

Чувство безнадёги обнимает меня за плечи, шепчет на ухо, что здесь не так и плохо.

Лишь внутренний стержень, выкованный годами, говорит обратно. Здесь не-не так плохо — здесь мерзко, чудовищно.

Лучше я брошусь в холодные воды моря и буду плыть до берега, но я попробую вернуть себе свободу. Я не буду радоваться тому, что я здесь. Не впаду в уныние.

В горле встаёт ком.

— Ты ещё пожалеешь, — шепчу одними губами.

Дракон делает круг над монастырём. На секунду мне кажется, что он замедляется. Словно прислушивается. Но нет, он исчезает из виду. Дождь усиливается.

— Имя, — голос старой монахини режет по ушам, как ржавое лезвие. — Имя и грех.

Я перевожу взгляд на старуху в чёрной рясе.

Сгорбленная, с узловатыми пальцами, тонкие губы, сложены в брезгливую складку. На костлявых пальцах с узлами суставов намотаны чётки. Но меня привлекают её глаза. Они не выцветшие от старости, а наоборот живые, ярко-синие.

— Алана, — говорю я. Горло саднит, голос ломается. — Я родила девочку.

Монахиня не ожидает такого ответа. На секунду её лицо принимает озадаченный вид, что-то живое мелькает в нём. Но она быстро гасит это чувство, как задувает свечу. Лицо снова становится благочестивой маской.

— Колдовство — страшный грех, — выносит приговор она.

Я удивлённо вскидываю брови. Внутри всё кипит.

— Я не колдунья. — голос набирает силу. — Никому не дано вмешиваться в дела бога, когда он решает, кому родиться. Нет такой магии. От меня просто решили избавиться. Как от ненужной вещи.

Резкая пощёчина опускается на мою щеку, и я от неожиданности делаю шаг назад, но натыкаюсь на стену из монахинь.

— Точно колдунья! Нет иного бога, кроме драконьих богов!

С надрывными, слезливыми нотками вдруг говорит другая монахиня. Её глаза горят праведным гневом, вот-вот и она кинется бить меня.

— Сестра, успокойтесь, — призывает монахиня, что зачитывает мои грехи, — Ещё и гордыня, — добавляет монахиня и цокает языком, словно я провинившаяся скотина.

У меня глаза лезут на лоб. Они что, меня не слышат? Не видят? Или видят и им всё равно?

— Пять палок для начала отрезвят твой ум и наставят на путь истинный.

Я вздрагиваю всем телом. Сердце пропускает удар. Они хотят меня избить? Ну уж нет! Просто так я не дамся.

С лёгкостью вырываюсь, когда две монахини берут меня за руки, но их гораздо больше. Гораздо. Чёрные рясы смыкаются вокруг, как вороны над падалью. Меня хватают за руки, за одежду, за волосы. Кто-то вцепляется в плечо так сильно, что ногти впиваются в кожу.

Тащат через внутренний двор, прямиком в подземелье.

Там пахнет сыростью, ладаном и чем-то ещё чем-то сладковато-тошнотворным. Сладкая гниль. К горлу подступает тошнота, и я сглатываю желчь.

Верчу головой, пытаясь запомнить каждую дверь, каждый поворот.

Темнота разбавляется редкими чадящими факелами.

Они почти не дают света, только коптят и слезят смолой.

Каменные полы скользкие от влаги.

Я почти падаю, но меня держат.

— Здесь твоя келья, — монахиня толкает скрипучую дверь. — Вечерняя молитва через час. Опоздаешь, будешь молиться коленями на голых камнях до утра. А пока…

Пять ударов палкой. Много это или мало?

Для меня, не видавшей физического насилия, — много. Слишком много!

Первый удар выбивает воздух. Второй — слёзы, которые я сдерживала так долго. Третий — голос. Я кричу. Я не стыжусь этого крика. Четвёртый и пятый я уже почти не чувствую — только мокрую спину и солёный вкус в углах губ.

Еле доползаю до железной кровати с тонким тюфяком. Падаю лицом вниз. Фу. Как же здесь воняет. Плесень, сырость, запах окислившегося железа. Я переворачиваюсь набок. Спина ноет от ударов, но боль понемногу отступает, и я цепляюсь за это облегчение, как утопающий за щепку.

Рассматриваю моё новое жилище.

Келья — каменный мешок. Железная кровать с тонким тюфяком, кувшин с водой, глиняная кружка. Ни зеркала, ни окна. Только крошечное отверстие под самым потолком, через которое поступает воздух — и кусочек серого неба. Свобода размером с мой кулак.

Я зажмуриваюсь. Сильно. Сильно-сильно до звёздочек под веками. Хочу, чтобы всё это оказалось сном. Хочу проснуться в своей постели. Не хочу этого ужаса.

Но вдруг слышу тихий плач.

Он доносится из-за стены. Тонкий, надрывный, сбивчивый. Кто-то плачет за стеной, мешая слёзы с горячей молитвой.

— Эй! — мой голос хрипит. Я прижимаюсь щекой к холодному камню. — Кто ты?

Плач обрывается.

А потом я слышу тоненький голосок.

— Тебя тоже прислали сюда на смерть?