Глава 5. Пир

— Да, муж. Меня зовут Алана, а тебя?

Я представляюсь новым именем таким созвучным с моим собственным.

Эх, Алана, попали же мы в переплёт.

За стенкой несколько коротких мгновений тишины. Ни звука. Ни дыхания. А потом робкий, надломленный голос.

— Меня зовут Мелисса. Мне жаль, что тебя побили.

Я сажусь на кровати и только сейчас замечаю, спина не болит. Совсем. Странно. Должна гореть огнём, но чувствую только тупую, далёкую пустоту. Наверное, адреналин, думаю я.

— Мелисса, как отсюда выбраться?

Из-за стены тихий вздох. Долгий. Усталый.

— Никак. Мы обречены.

Эти слова падают в тишину, как камни в колодец без всплеска, только глухой удар о дно.

— Но лучше не сопротивляться, — продолжает Мелисса, и в её голосе нет ни страха, ни надежды. Одна серая, выгоревшая покорность. — Перед кончиной хотя бы не будут бить. Будешь есть досыта. Делай всё, что они говорят. Так проще. Любое сопротивление… его сломают. А монастырь, эти стены, эти скалы заберут твою магию. И твою жизнь.

Меня прошибает озноб. Не от холода, а от того, с какой лёгкостью она говорит о смерти. Словно о чаепитии. Словно о том, что надеть завтра утром.

— Сколько ты здесь? Как попала?

— Около года. Я изменила мужу. Наверное. Я уже не могу точно сказать, где правда, а где то, что мне пытаются втолковать болью и голодом.

Судорожный вздох срывается с моих губ. Всё хуже. Намного хуже, чем я думала. Это место не монастырь. Это помойка для женщин, которых мужья хотят забыть. Куда можно привезти под надуманным предлогом, бросить и не вспоминать. Пока он греет постель с кем-то помоложе. Помягче. Покладистее.

Может, и в моей ситуации так же? Я же ничего не помню. Только то, что рассказала Эмма.

Боже. Эмма.

Справится ли она? Сможет ли?

Я шепчу молитву — единственную, которую помнила всегда. Ту, с какой шла на тяжёлые вызовы. С которой откачивала людей после пожаров, будучи в бригаде скорой. С которой мчалась через весь город, когда везли «тяжёлых» детей.

Мелисса замолкает. Я снова ложусь набок, и кровать противно скрипит подо мной. Мне нужно думать. Нужно понять. Нужно выбраться.

В келье нет окон, нет часов, но шум в коридоре меняется — становится гуще, тяжелее, наполненным шагами. Вечерняя молитва. Догадываюсь я.

Я выглядываю из-за двери и вижу их: молчаливые женщины в чёрных платках, с опущенными головами. Они текут по коридору, как серая река, безликая, покорная. Одна из них поднимает взгляд и смотрит дольше других, и я понимаю, что это Мелисса.

Она протягивает мне платок. Тёмный, грубый, пахнущий затхлым запахом. Я смотрю на неё в недоумении, и тогда она сама повязывает его на мою голову. Её пальцы холодные как лёд.

Я смотрю на неё в упор и думаю: какой же идиот был её муж?

Как можно променять такую женщину на кого-то ещё?

Она прекрасна, просто сказочная нереалка. Даже монастырское тряпьё, даже чёрный платок не могут затмить её красоты.

— Спасибо, — говорю я, и она слабо улыбается. Улыбка, правда, выходит кривой. — Что происходит на молитве?

Мы поднимаемся по лестнице вдвоём, и наши шаги глохнут в каменных стенах.

— Лучше один раз увидеть, — голос Мелиссы дрожит. — Ты так быстро оправилась после палок… У тебя есть целительский дар?

Дар? О чём она? Я веду плечами вперёд, назад. И правда ни боли, ни жжения. Только странная, звенящая пустота там, где должны быть гематомы.

— Продержишься дольше, — тихо говорит она, и в этом «дольше» звучит не надежда, а приговор.

Я не успеваю спросить, что она имеет в виду. Мы уже во дворе. Монахини в чёрном окружают нас плотным кольцом. Десять, двадцать, тридцать они движутся синхронно, как стая. Я верчу головой, ищу выход, но только мне здесь интересно. Остальные стоят, опустив головы, вжав подбородки в грудь.

— Опусти голову, иначе побьют, — шепчет Мелисса, и я подчиняюсь.

Звенящий женский голос накрывает двор, как удар колокола:

— Сёстры и грешницы! Драконьи боги подарили нам ещё один благословенный день. Возрадуйтесь!

Это секта. Точно секта. Монахини вскидывают руки к небу и начинают нараспев читать молитву. Их голоса сливаются в один — высокий, пронзительный, неестественно чистый. Мы, «грешницы», молчим. Хорошо хоть учить ничего не надо, а то…

Меня словно прошивает молнией.

Небо над головой меркнет, но не от тучи. От света. Оттого, что исходит от монахинь. Странная рябь, как марево над раскалённой дорогой, течёт от их тел и проходит сквозь толпу, сквозь меня. Я дрожу каждой клеточкой. Каждым пальцем. Каждым волоском на коже. Зубы стучат, и я не могу это остановить.

Перевожу взгляд на Мелиссу. Красивая девочка стоит, стиснув челюсть, и дрожит так же, как я. Её глаза широко открыты в них ужас. Что за чертовщина?

С трудом поднимаю голову. Мышцы шеи каменеют, но я заставляю себя смотреть.

И вижу.

Глаза монахинь начинают светиться. Ярко-синим. Одинаково. Как у кукол. Как у мёртвых. Свет течёт из орбит, струится по лицам, стекает на чёрные одежды.

До меня доходит: это не монастырь высасывает магию. Не скалы. Не проклятое место.

Это они.

Монахини.

Они поют — и пьют. Они молятся — и забирают. Каждый звук, каждый вздох, каждая дрожь нашей плоти — всё уходит в них. Мы стоим в центре этого кольца, как жертвенные животные, и чувствуем, как из нас вытекает жизнь.

Я хочу закричать, но голос пропадает. Хочу упасть, но ноги не слушаются.

Не помню, как оказываюсь в келье и точно не помню, когда в монастыре начинается пожар…