Глава 23

Голова лежала на блюде.

Белом. Фарфоровом.

И скатерть тоже была белой. Настолько, что на фоне ее свечи казались кремовыми, а серебряные канделябры – темными. Канделябры точно не мои, как и скатерть, и кольца для салфеток, и сами салфетки.

И голова.

Да.

Голова определенно не моя.

Я сглотнула, понимая, что самое время бежать и звать на помощь, но вместо этого покрепче сжала рукоять ножа и переступила порог комнаты.

Нет, я понимала, что нож – это скорее для самоуспокоения, я слабее мужчины и Билли наглядно это показал. А все-таки странное чувство.

И страх.

И… облегчение? Пожалуй. Я ведь боялась, что он вернется. Что однажды я увижу у дверей знакомый мотоцикл. Или не увижу? Билли не стал бы рисковать. Он бы вошел в дом. Спрятался где-нибудь, к примеру, на кухне. Он позволил бы мне запереть дверь.

И пройти вглубь дома.

Как сейчас.

Он бы наблюдал за мной, выгадывая момент. А потом просто положил бы ладони на шею и сказал:

- Здравствуй, крошка…

Я сглотнула.

Не вернется.

Не скажет.

И к шее не прикоснется. Не сожмет горло, не поднимет так, чтобы я едва-едва доставала до пола носками. Это ведь весело, смотреть, как дергается жертва, пытаясь найти опору. Не заглянет в глаза, наслаждаясь моей беспомощностью.

И не сдавит руку, лишая воздуха.

Тоже часть игры. Ему нравилось. Раньше. А теперь он был мертв. И кто бы ни сделал это с Билли, пожалуй, я была ему благодарна.

Я дошла до стола.

И присела.

Скатерть знакомая. Такие водились в доме Эшби. И не парадная, нет, обычная. Просто набеленная до сияния, накрахмаленная так, что ткань похрустывает в руках.

Вдох.

Запах… знакомый запах… так пахнет в хижине, где поселился Гевин. Он иногда делает чучела на продажу. Впрочем, не только он. Чучела всегда пользуются немалым спросом. В прошлом году Гевин сделал гризли, на него полгорода смотреть ходила, до того славно получилось. Медведь стоял на задних лапах, слегка сгорбившись, повесив передние лапы вдоль тела. И на морде его застыло выражение одновременно брезгливое и недоумевающее, точно и после смерти он не мог понять, как получилось так, что из грозного зверя он превратился в… поделку?

Чучело отправили в Национальный музей.

А это подарили мне.

И вправду ведь подарок. Блюдо фарфоровое с тонкой серебряной каймой по краю. Красивое. А Билли улыбается.

Или скалится?

Рот растянут, зубы… покрыты белой краской, что ли? У него в жизни они белыми не были. Когда-то это казалось такой мелочью. Подумаешь, забывает чистить. И табак жует. И запивает пивом. И…

…чего кривишься? Противно, да? – его голос зазвучал в голове. И я почти физически ощутила, как сжимаются на горле мокрые ладони.

Еще немного и он вопьется в губы пьяным поцелуем.

Или укусит за щеку.

Опрокинет, навалится…

…не навалится.

Нечем.

Я поднялась. А с глазами он ошибся. У Билли глаза были карими, почти черными, нынешние, голубого цвета, ему не шли.

Дверь я заперла. И подумала, что замки давно пора менять, что это не дом, а какой-то проходной двор. И засовы поставить. Еще парочку. Чтобы спалось крепче.

Я огляделась.

Никого.

Ничего.

И… кто бы ни заглянул ко мне, он точно знал, как не оставлять следов.

К счастью, Томас был на месте. Меня проводили насмешливым взглядом, в котором читалась будущая сплетня, но сказать ничего не сказали.

Хорошо.

Меня начало потрясывать. Все-таки там, дома, я чувствовала себя как-то… спокойнее, что ли? А теперь вот руки дрожали. Я спрятала их в карманы, а они все равно дрожали. И ноги тоже. И голова кружилась, чувство такое, что я вот-вот рассыплюсь, как та статуя из песка, которые мы в детстве делали.

Я пнула дверь, вымещая раздражение.

Ну же, Уна, соберись. Голова? Подумаешь, голова… она чистенькая, аккуратная даже. Волосы и те уложили. Билли наверняка взбесился бы, он и расческу-то полагал излишеством.

- Привет, - Томас открыл дверь сразу, и я отвернулась, потому что неприлично открывать дверь, если ты в нижнем белье.

Даже если это белье хорошо на тебе сидит. На Томасе оно сидело отменно.

- Извини, я…

…душ принимал? В этой дыре душ имеется? Похоже да. Волосы вон влажные и торчат иголками. И на коже россыпь капель. Кожа, к слову, бледная. На шее темная, а вот плечи белые, и меня мутит, потому что граница между этой белой рыхловатой кожей и темной проходит чуть ниже шеи.

Будто кто-то наметил линию разреза.

- Что-то случилось? – Томас поспешно натянул рубашку.

- Случилось, - мой голос звучал тихо и как-то безнадежно. – Мне голову прислали… в подарок.

- Голову? – он нахмурился.

Дико звучит.

- Билли… мой бывший… скотина та еще. Я думала, он просто уехал. Надоело наше захолустье, да и у нас… - я прикусила губу. – Он и деньги прибрал…

Или не он?

Кто-то другой, кто решил помочь мне в делах сердечных?

- А сегодня я домой вернулась, а там стол накрыли… скатерть. И серебро. Свечи. Голова опять же. На тарелке.

Я все-таки присела и уставилась на Томаса, который смотрел на меня… внимательно так смотрел.

- Я его не убивала! То есть, желание было…

А ведь где-то в глубине души я знала, что он не просто так исчез. Но если бы вернулся, это бы закончилось плохо. Для него. Для меня. Для нас обоих. А вот теперь его вернули, и меня слегка мутит, но вместе с этим я готова плакать от радости.

- Уна… - Томас застегнул рукава рубашки. И галстук нацепил. Кто в нашей глуши галстуки носит? И вообще, на кой ляд ему этот пиджак? У меня там пустыня рядом.

Пески.

- Я должен буду вызвать шерифа.

- Зови, - согласилась я.

Маккорнак был на месте. И на меня глянул так, что стало ясно: другого он и не ждал.

- Вернулся, значит? – сказал он, выслушав Томаса.

- Частично, - улыбка у меня вышла кривоватой и, кажется, несколько нервной. – Но я тут не при чем. Честно!

Мне не поверили.

И правильно. Я бы сама себе не поверила.

- Уезжала бы ты куда, - сказал шериф. А Томас покачал головой. И я поняла, что уже не позволят.

Поздно.

Дом старика Дерри всегда стоял на отшибе. Поговаривали, что некогда здесь была хижина старого шамана айоха, который после смерти вернулся в мир живых, чтобы этим живым мотать нервы. В последнее Томас охотно верил.

Когда-то давно он с приятелями подбирался к этому низкому, вросшему, казалось, по самую крышу в землю, дому. Он забирался на эту крышу. И на спор даже в трубу сунулся.

Заглянул в окна.

А призрака так и не увидел. И сокровищ, про которые шептались уже взрослые, что, дескать, старикан неплохо устроился, драконы его любят, стало быть, и продает он немало. А тратить ничего не тратит. Сквалыжная натура.

И значит, где-то в доме лежат деньги.

Или золото.

Или драконьи зубы. Или еще что-то, столь же ценное.

Тогда они с Бертом почти решились забраться в дом, хотя, конечно, сердце обрывалось от ужаса от одной мысли о подобном.

И почти забрались.

Тем вечером Дерри только свистнул, как-то так, что прямо уши заложило, а после громко пригрозил отловить всех и выдрать. Почему-то в угрозу сразу поверилось.

Дом изменился.

Он больше не казался ни огромным, ни зловещим. Разве что тесноватым и старым. Крыша покосилась, сползла еще больше, скрывая в тени своей узкие бойницы окон. Стены стали темнее, а старую террасу почти занесло песком.

- Почему ты не переедешь? – поинтересовался Томас. И Уна пожала плечами.

- Куда?

- К матери?

- Они друг друга на третий день придушат, - ответил Маккорнак. Он близоруко щурился и винтовку сжимал обеими руками. И казалось, что вот сейчас шериф пальнет, распугивая ночную живность и предупреждая того, кто прячется в пустыне.

- Здесь в целом неплохо, - Уна шла первой.

Шла спокойно да и выглядела почти умиротворенной. И дверь открыла. Посторонилась, пропуская Томаса.

- Тихо. И никто не мешает. Крышу вот только чинить надо. И вообще…

Внутри пахло сухими цветами, соломой и деревом. Табаком и виски. Это был насквозь мужской дом, который отказывался принимать женщину. И редкие вещи Уны казались чужими.

Временными.

Вот расческа на подоконнике. И вазон с засохшей геранью. Или это не герань? Книга, между страниц которой застрял хрупкий стебель, больше похожий на нить.

Зеркало, перечеркнутое трещиной.

Стол в гостиной.

- Твою ж… - шериф умел выражаться. А Томас согласился, что именно «твою ж» и далее по списку. Уна не обманула.

Нет, он не думал, что Уна станет лгать или шутить, но оставалась крохотная надежда, что она как-то неправильно поняла. Или Томас ее не понял.

Но нет. Голова была.

- Я тут в уголочке посижу, ладно? – Уна подвинула стул к стене раньше, чем Томас успел предупредить. – Что? Да поставлю я его, как было, ноги не держат. Весь день по горам. Устала, как собака.

Она говорила ровно и старательно не смотрела на стол.

И на Томаса тоже.

После вовсе прислонилась к стене и закрыла глаза.

- У кого есть ключи? – Томас раскрыл саквояж и вытащил камеру. Хорошо, что запас пленки прихватил. А вот на проявку надо будет в Тампеску отправлять.

- У кого их только нет…

- Уна!

- Что? Я серьезно. У матушки есть. У Ника еще, но он никогда не заглядывает. Он считает неприличным заходить в чужой дом в отсутствие хозяев. Я ему дала на всякий случай, чтобы, если свои потеряю, не ломать. Только тут замки такие, булавкой открываются. Кстати, у Билли тоже имелись. Он сам взял и сделал… и у Вихо были… были, да…

Она повторила это еще раз, будто убеждая себя, что это важно.

- А Дерри точно давал Оллгриму… и у других, быть может… я не меняла замки.

- Почему?

Снимки выйдут мутноватыми, даже если свет включить. Здешние лампы нагреваются медленно и гудят, трещат, грозя погаснуть.

Шериф держится в стороне.

Хорошо бы дом закрыть до завтрашнего дня. Утром кто-то да прибудет, а там уж пусть сами…

- А зачем? Здесь нет ничего ценного.

- Совсем ничего?

Уна прикусила губу.

- Драконья чешуя. Скорлупа. Так, по мелочи. Иногда кое-что приношу, но у егерей воровать не станут.

Томас поменял пленку, убрав отработанную катушку в карман. Так оно надежней. Он зашел с другой стороны, пытаясь не упустить ни одной детали.

Свечи.

Аккуратные такие, ровные, явно не из местной лавки. Выглядят дорогими. Чучельник в принципе показал себя небедным парнем. Серебро… это ведь серебро? Похоже на то, но анализ покажет. Скатерть тяжелая.

Посуда.

И подставка эта.

И голова на ней. А ведь аккуратно высушили и при всем безумии голова не выглядит отвратительной. Разве что яблоко рядом с ней кажется издевкой. Петрушкой бы еще украсил.

- Посмотри, что здесь брать?

Хороший, к слову, вопрос. Дом изнутри кажется еще более старым, чем снаружи. Пол под ногами скрипит на все голоса. Из окон тянет прохладой, да и сами окна эти кажутся просевшими. Стекло и то помутнело от возраста.

Ковер древний.

Мебель, кажется, досталась Уне вместе с домом. И главное, ее это определенно устраивает. Вот занавески на окнах – те новые, недавно повешены. Они и пахнут иначе, порошком и цветами.

- Мама повесила, - пояснила Уна, заметив интерес.

- А ты…

- А мне и без занавесок неплохо жилось.

Не любит? Женщины испытывают просто-таки необъяснимую тягу ко всякого рода финтифлюшкам. Занавесочки, салфеточки, статуэточки, кружавчики и бантики.

А тут – пустота.

Это неправильно.

Впрочем, женщина, которая работает с драконами, сама по себе неправильна. А еще она не спешит падать в обморок, не бьется в истерике, требуя немедленно оградить ее от ужаса, а сидит себе и разглядывает стену.

Вид, главное, задумчивый.

А ведь егерям неплохо платят. Очень неплохо и отнюдь не только по местным меркам. Плюс торговля. Драконья чешуя, кость и что там еще? Главное, всегда в цене. Тогда… куда эти деньги уходят? Почему дом выглядит так, будто вот-вот рассыплется, если не в нынешнем году, то в следующем точно? И хозяйка его не лучше. Одежда? Обычная. Не слишком новая. Чиненная даже. Куртка вот из хорошей кожи, но форменная, стало быть, получена бесплатно.

Сапоги добротные.

Крепкие брюки. Но и только…

- Тебе придется уехать отсюда. Ненадолго.

- Нет.

- Уна, это место преступления.

- Это мой дом, - она руки скрестила и набычилась, всем видом показывая, что не собирается уходить. – И нет, я не боюсь головы.

- А того, кто ее оставил?

Она задумалась ненадолго и ответила:

- Его тоже. Не боюсь. Если бы он хотел меня убить, убил бы.

И в этом имелся свой резон.

- Уна, не глупи, - шериф повернулся к столу боком. И все равно время от времени косил глазом, точно желая убедиться, что не примерещилось ему.

- Я не глуплю. Я не хочу уходить из своего дома, - она скрестила руки на груди. – И вообще начинаю думать, что лучше было бы прикопать это добро на заднем дворе.

Задний двор осмотрят.

И дом этот.

Вот только вряд ли что-то найдут. И Томас убрал фотоаппарат. Обошел стол по часовой стрелке. Остановился за стулом, на который набросили цветастое покрывало, будто пытаясь хоть как-то прикрыть жалкую обшарпанную спинку.

А ведь ублюдок не спешил.

Пришел.

Взломал замок. Или открыл его? Замок и вправду из тех, с которыми и пальцем можно справиться. Прошелся. Убрал в комнате… убрал?

Определенно.

На кухне пыль и грязная посуда засыхает в раковине. Рубашка небрежно брошена в углу. А в гостиной просто-таки образцовый порядок. Томас пощупал влажную тряпку, которую аккуратно повесили на крючок. Рядом стояла метла и щетка.

Темный совок, к которому приклеился волос, что характерно, тоже темный.

- Тебе придется уйти, Уна, - повторил он.

А потом Чучельник вытащил стол на середину гостиной. Вон, на полу остались следы. Стало быть, силенок перенести не хватило.

Впрочем, стол отменный, из дуба сделан, его и Томас в одиночку не поднимет.

Набросил скатерть. Разровнял, так, что ни заломов, ни даже сгибов не осталось. Расставил тарелки. Канделябры… даже если сложить все это барахло в коробку, то коробка получится немалой. И голова опять же.

С яблоком.

- Яблоки любишь? – зачем-то поинтересовался Томас.

- Уже нет.

- Послушай, если не хочешь возвращаться к матери…

Не хочет.

- …то я оплачу номер в мотеле.

- Там тараканы. И клопы.

- Или в участке. Бесплатно. За дурость. Что? Ей по-хорошему говорят…

Уна поднялась и быстрым шагом вышла из дома, громко хлопнув дверью напоследок. Взревел мотор.

- Куда она…

- К драконам, ясное дело. Пускай. Там точно безопасно, - шериф опустил винтовку и покачал головой. – Бедовая девка. Ничего, к завтрему поостынет.

- Знали его?

Голова на блюде вызывала смешанные чувства. Она была одновременно притягательна и отвратительна. А еще сделана хорошо. Томас сумел разглядеть шов, скрытый в волосах, тонкий, аккуратный. Снимали кожу, скорее всего, с мертвеца.

Он очень на это надеялся.

- Знал. Я предупреждал Уну, чтоб не связывалась. Да разве ж послушает? – шериф отставил ружье и потянулся, уперся в спину. – Все вы, дети, думаете, что самые умные…

Томас вспыхнул было. Он давно не ребенок. Но… замолчал. И согласился. Пускай.

- Он появился в удобный момент. Как раз получилось, что… сперва Дерри ушел.

- Куда?

- В пустыню. Егеря в этом мало от драконов отличны. Редко кого из них на кладбище хоронят, да… а Дерри давно болел. Сперва вроде как и прогноз давали хороший. Ездил в Тампеску пару раз, что-то там резал, да, видать, не дорезал. Расти стало. И сказали, что все, без вариантов. Выписали лекарство и отпустили. А может, сам ушел. Вот… ради Уны держался. Сказал, что дар редкий, грех упускать.

Шериф ступал медленно и легко, и доски, которые еще недавно встретили Томаса скрипом, разом замолчали, будто признавая право этого неуклюжего с виду человека быть здесь.

В этом доме.

В этой гостиной.

А если…

Холодком потянуло по спине. Что может быть проще? Человек, который определенно не вызовет подозрений. Он везде свой.

И звезда на груди.

И готовность помочь. Его знают местные, а чужим достаточно эту самую звезду предъявить. И предложить помощь. Или не помощь, но просто попросить проехать… куда-нибудь в тихое место, чтобы… не важно, полиции не принято отказывать.

Рука сама потянулась к кобуре.

И городок этот он знает. И охотник не из последних. С выделкой шкур тоже дело имел. Отец его, помнится, на весь город прославился, сделав чучело молодого дракона. Тоже в музей ушло.

Мог бы?

Мог.

Спокойно. Этак и каждый второй мог…

- Вихо тоже исчез. Впрочем, он был ходячей неприятностью, да… я не слишком печалился, а вот Эшби готов был пустыню перерыть. И перерыл, считай… тело нашли. Да, признаюсь, я несколько поспешил. Но пойми, что еще я мог подумать? Машина Саммерса. И тело рядом. Пожранное… хорошо так пожранное… кроме Вихо пропавших нет. Значит, что? Значит, он. У нас тут не Тампеска, всего оборудования – артефакт стазиса для особых случаев. И там заряда на дне, да… похоронили… в закрытом гробу. Эксгумировать будут?

- Будут, - подтвердил Томас, отступая.

Он подобрался.

И шериф не мог не заметить этого. Улыбнулся, этак широко, весело, будто подбадривая. Он ведь свой. Он ведь знаком вдоль и поперек. Он, еще будучи помощником шерифа, гонял Томаса с огородов старика Брейда. А потом приходил к родителям с разговорами, после которых папашка брался за ремень.

Как его подозревать?

Обыкновенно, как и других.

- Правильно. Я вот поднял архивы, но этот парень не из наших. Наши все на месте… до ближайшего городка полсотни миль. Без машины не проедешь… да… значит, не случайно там оказался?

- Не случайно.

- Уна тогда совсем растерялась. Братца не стало. У Ника с Зои беда приключилась… и Дерри нет. Одна осталась. Первое время в горах все пропадала, а после Оллгрим ее в отпуск турнул, она и загуляла слегка. Наши-то поняли. Вон сколько всего свалилось, да…

Он остановился близко.

Так близко, что Томас ощутил и кисловатый запах пота, смешанный с горькой табачной вонью. В ней прорезались ноты пороха и навоза.

Сельский купаж.

- Боишься? – шериф смотрел в глаза и улыбался. Все также безмятежно, но теперь его улыбка казалась ненастоящей. – И правильно, да… бойся. Всех бойся. Страх, он помогает.

- Чему?

- Выжить, - вполне серьезно ответил Маккорнак. – Если бы люди больше прислушивались к своему страху, многие остались бы в живых…

Он первый отвел взгляд.

И сделал шаг назад.

- Когда Уна притащила этого угребка, я, конечно, поинтересовался, что он за человек. Пара приводов. Запрет на приближение. Обвинение в хранении наркотиков, правда, сесть не сел. Несколько пьяных драк. В общем, такая романтика. Я предупредил Уну, что парень не для жизни.

- Не послушала?

Сердце ухало так, что становилось стыдно. И в коленях появилась весьма характерная слабость. А рука все-таки лежала на кобуре, хотя…

…даже если он.

Не станет убивать.

Чучельник умен, а убивать федерала – это совсем, совсем неумно. Тем паче Уна его видела, а значит… страх иррационален.

Свечи тому виной.

И близость чужой смерти. А еще осознание собственной слабости.

- Нет, конечно. Любовь у нее приключилась. Со всеми бывает. А что к такому… наши-то парни ее сторонились, как же, при драконах да и вообще… не идеал, так скажем.

Точно.

В провинциях ценят женскую хрупкость и кротость, хотя бы показную. Умение правильно готовить индейку на день Благодарения.

- Сперва вроде и ничего было. Я уж и решил, что, может, ошибся. Парень слегка бузил, но кто без греха? Жить жили. Пошел слушок, что, может, и поженятся. А потом как-то ее в городе встретил. Понимаешь, жаловаться она не жаловалась… но держалась стороной. Шла, прихрамывала… мол, упала неудачно.

- А вы?

- А что я? – Маккорнак отошел к двери. – Поговорил с парнем. Отловил в баре. Прижал немного. Сказал, чтоб руки при себе держал. А то ж места у нас дикие, всякое произойти может.

Кулак сжался.

И разжался.

Пальцы у шерифа короткие, точно обрубленные, и поросли густым рыжим волосом, который ко всему курчавился. Ногти квадратные, ребристые.

Пожелтели от табака.

- Вроде понял… а потом мне из Тампески позвонил приятель. Из больнички. Он наших знал, сказал, что приехала с переломанными ребрами. И еще чего-то там, вроде, серьезное довольно. Я попросил, чтобы задержали в больничке на недельку-другую…

Незаконно.

Напрочь.

Но следует признать, что вполне в провинциальном духе.

- А я этому угребку иначе объяснил, что не стоит задерживаться в городе. Мне казалось, очень доступно. Я умею. И когда Билли исчез, то… признаюсь, решил, что это из-за меня.

Он дернулся, явно желая сплюнуть, но вовремя спохватился и сглотнул слюну.

- Бил я аккуратно, но так, чтоб и вправду понял.

Такими короткими пальцами вполне себе удобно нож держать. И он есть, висит на поясе, как и у любого местного, потому что места и вправду дикие, да и куда мужчине без ножа? У детей вон свои имеются.

Здесь с малых лет учат обращаться с оружием, и не только с холодным.

Томасу было семь, когда отец впервые взял его на охоту, пусть вся охота и заключалась в том, чтобы сидеть на одном месте и сторожить несчастных зайцев. Зайцев было даже жаль. Немного. А еще скучно. Томас с удовольствием пострелял бы, но кто ж его к ружью пустит? Вот Берту дали, но Берт старше. А Томасу оставалось нюхать упоительно горький дым и жмурится, пригибаться, когда раздается выстрел.

А после охоты пили.

И говорили громко, толкали друг друга локтями, трясли этими несчастными зайцами, которых Томас нес домой с гордостью. Мать еще потом ругалась.

Она не любила охоту.

Нет, не из-за зайцев. Все ж водилась в горах и живность покрупнее, порой и косулю снять удавалось, и оленя, а незадолго до того, как Томас в Тампеску убрался, сюда стадо бизонов пригнали, вроде как на развод…

Что с ними стало?

- Мне доложили, что парнишка собрал свое шмотье, сел на тарахтелку и убрался. Я вздохнул с облегчением. Нет, я понимаю… - пальцы шерифа коснулись рукояти ножа. Старый. И рукоять выглажена до блеска, а еще перетянута тонкой полоской кожи, видать, дерево от возраста треснуло.

Или для красоты?

- Одно дело бабу поучить, но меру же знать надо.

Покойник улыбался с блюда.