Глава 30

Он был большим и надежным, как скала.

Когда-то тетушка говорила, что если уж и искать мужчину, то такого, за спиной которого можно укрыться. Лука бы ей понравился. За его спиной укрыться могла бы не одна Милдред, а весь этот пыльный городишко, который смотрел на нее с насмешкой и презрением.

Женское ли дело в бюро служить.

И кем?

Понятно, кем. И понятно, как. И хороша, конечно, что спереди, что сзади. Небось, никто не отказался бы… Ей казалось, что она уже прошла это, пережила и забыла, пережила и обиду, и желание доказать, что на самом деле она на своем месте, что заслужила все, что…

Отпустило.

Стоило прикоснуться к Луке, и отпустило.

Если разобраться, какое Милдред дело до того, что думают о ней местные? Раздевают взглядами? Пускай. Главное, чтобы только взглядами.

- …какую-то часть себя, - правда говорить, глядя в эти глаза, как-то сложно. И хочется быть слабой. Хочется обнять и разрыдаться. Пожаловаться на нелепую свою жизнь, карьеру, которая вроде бы и удалась, но в то же время почти сожрала саму Милдред.

На город.

На шерифа, чей взгляд не отпускал ни на мгновенье. На мага, успевшего шепнуть, что знает пару приличных мест в Тампеске и отель, где не станут задавать вопросы, и отказ воспринял болезненно.

Мужчины в принципе болезненно относятся к отказам.

- А этот почти стерилен. Такое чувство, что им просто пользуются.

Как сама Милдред пользуется съемной квартирой. Пользовалась. Она все-таки перевезла вещи в тетушкин дом. И кузине позвонила, успокоив, что присмотрит за домом. Соврала даже, что, скорее всего, в Тампеске останется, предоставив охоту мужчинам. Охота ведь занятие не женское.

Наверное.

- И это неправильно, - она все-таки убрала руку, и с чувством неловкости справилась быстро. Хотелось бы думать, что Лука вовсе не заметил.

Но Милдред не обманывалась.

В Бюро его считали откровенно тупым. Уродом, который не понятно по какой причине глянулся всесильному мистеру Боумену, и волей начальственной был вознесен.

- Такое чувство, что она так и не приняла это… - Милдред умела смотреть искоса. И подмечать, как меняется выражение лица собеседника. Даже когда человеку кажется, что он это выражение всецело контролирует.

Лука слушал.

И был внимателен. Без притворства. Он вовсе не умел притворяться. Наверное. Или наоборот, умел это делать так хорошо, что Милдред не чувствовала фальши? Вряд ли. Она и театр не любила именно из-за этого привкуса лжи, который сопровождал игру даже очень талантливых актеров.

- И не чувствовала себя здесь в безопасности. Может, потому что дом был… слишком открыт?

Кивок.

Он и вправду нехорош. И костюмы эти носит специально. Они будто подчеркивают несуразность огромной его фигуры. Нелепость вида. Массивная голова, приплюснутая сверху. Слишком тяжелая, выдающаяся вперед челюсть. Ломаный нос. Ломаное ухо. Низкие надбровные дуги. И привычка ходить, слегка покачивая руками.

А еще чутье.

Он просто повернулся.

Осмотрелся. И спросил:

- Где подвал?

И шериф, стоявший в тени, - а ведь с Чучельника стало бы включиться в игру, предложить помощь в собственной поимке, - с готовностью эту тень покинул.

Он прикладом сдвинул цветастый половичок, обнажив люк.

А Лука открыл.

И заглянув внутрь, велел:

- Сиди тут. Пока.

Он спустился, оставив Милдред наедине с шерифом, который вроде бы смотрел в сторону, но все равно Милдред ощущала на себе его взгляд.

Интерес.

- Я вас знаю, - сказал он, поглаживая ствол винтовки. И коснулся пальцами виска. – Память… отец мой еще когда-то говаривал, что памятью меня Господь наградил отменной. Особенно на лица. Вы изменились, да… значит, теперь в Бюро?

- В Бюро.

- Трасса, помните? – шериф не улыбался и глядел внимательно, выискивая на лице Милдред ему одному что-то известное. – Машина. И ваш приятель, которому не повезло.

- Вы…

…машина.

Серая машина, покрытая плотной коростой пыли. Темные сапоги.

Милдред сглотнула. Сапоги те же. Или… нет, ни одни сапоги не протянут пятнадцать лет. Поэтому другие. Просто похожие. Очень похожие.

…он ступал медленно. И на песке оставались следы. Милдред тогда лежала и думала, что надо бы закричать, надо бы пошевелиться, позвать на помощь, сказать, что она жива. Но рот спекся и губы слиплись, их склеила сукровица, как казалось, навсегда.

- Это вы меня нашли, - ей удалось произнести это спокойно.

- Я тогда был моложе.

- А я мало походила на живого человека, - и улыбнуться получилось, показывая, что Милдред в достаточной мере оправилась, чтобы шутить над прошлым. – Обожженная. И в крови. И стервятники… я помню, там были стервятники.

- Были, - а вот шериф улыбаться не стал. – На ваше счастье, они трусоваты.

…эй, мисс, вы живы?

К коже прикоснулись, и Милдред все-таки застонала, уже от боли. Потом боли было много. Она слишком долго пролежала на солнце, и кожа сползала пластами, а та, что под ней, вновь вскипала, порождая волдыри, и опять сползала.

- На мое счастье. Я вам жизнью обязана. Выходит. Я… извините, мне тогда еще следовало поблагодарить вас.

- Ваша тетушка поблагодарила, - отмахнулся он. – Как она?

- Плохо.

Ему Милдред не стала лгать. И отнюдь не из благодарности. Он почувствует ложь.

- Мне жаль.

Она чуть наклонила голову, принимая то ли соболезнование, то ли дань вежливости.

- Думаете, вернулся тот ублюдок?

- Возможно.

- То есть, не верите?

- Не знаю, - Милдред прислушалась, но в подвале было тихо. И на долю мгновения вдруг показалось, что Лука исчез.

И маг.

И она осталась наедине с шерифом, который тоже знает, что вокруг никого. Что можно кричать, звать на помощь, но никто не придет, не…

Это чужой страх.

Эхо, которое вдруг накрыло Милдред, едва не раздавив. И будь она полноценным эмпатом, она бы ощутила все оттенки его.

- Извините, - она отвернулась, заставив себя отрешиться от нехорошего чувства опасности. Своего? Чужого? Страх вот был, он стремительно таял, очищая дом, и Милдред пыталась зацепить его.

Кого она боялась, та девушка?

И она ли?

Но девушка, да. Страх был определенно женским. И перед мужчиной. Именно поэтому Милдред и зацепило. Совпали обстоятельства. Она тоже женщина. И рядом мужчина, который кажется ей опасным.

- Она жаловалась? – Милдред разбирала этот страх на ноты, но не находила ничего полезного. – Эта девушка?

- Нет.

- Может быть, все-таки жаловалась? Женщинам… иногда приходится сложно.

- Хотите сказать, что я бы не принял заявление? – а вот теперь к страху добавилась обида. Мужская. Раскаленные нервы ловили чужие эмоции. И этим следовало пользоваться. – Думаете, я бы закрыл глаза на то, что какой-то ублюдок ее избивает?

- Случается и такое.

- Не у нас.

- То есть у вас бить женщин не позволяется?

- В семейные дела я не лезу, - а вот теперь он злился, этот человек, внешне казавшийся равнодушным. И отнюдь не Милдред с ее недоверием и неправильными вопросами была тому причиной.

А… кто?

Женщина.

Какая?

- Если не просят, то не лезу, - он стиснул ствол винтовки, будто желая раздавить его. – Да и как? Полномочий у меня нет, потом нажалуются…

- И часто жалуются?

- Нет. Местные знают, что, если охота тут жить, надо вести себя прилично, - он успокаивался, и все-таки… все-таки стоило бы к нему приглядеться.

- Если возникает проблема, я ее решаю. Как умею.

Удовлетворение.

И стало быть, ему приходилось решать проблемы подобного толка. Что ж… в провинции свои правила. И не Милдред их менять.

- Она его боялась, - сказала она, меняя тему беседы. – Очень.

- Тоже маг?

- Нет. Просто… кое-какие способности.

Стоило ли говорить? Или… Чучельник не глуп. Он понимает, что одно дело скрываться от мага, который только и способен, что сидеть и стучать в расписанный кровью бубен, уставившись взглядом в низкие небеса, и совсем другое – пытаться обмануть эмпата.

Слух пойдет?

Оно и к лучшему. Слухи всегда преувеличивают. Милдред улыбнулась, чувствуя себя почти счастливой. Кем бы ни был Чучельник, он не оставит подобную угрозу без внимания.

- Я спускаюсь? – спросила она громко. – Спускаюсь…

И не удивилась, когда Лука ее поймал.

Поднял.

Поставил и мрачно поинтересовался:

- И зачем было дразнить его? К вечеру весь город знать будет.

- Будет.

- Я тебя выпорю.

- Нет.

- И отошлю.

- Ты же знаешь, что не поможет.

Лука вздохнул.

Он и вправду знал. Вот только обо всем ли?

У Томаса тогда получилось сорвать розу. Правда, он рассадил шипами ладонь и, выругавшись – папаша точно выдрал бы за такие слова – слизал капли крови.

- Осторожней, молодой человек, - сказали ему. – Эти розы весьма коварны.

Томас спрятал руки за спиной, раздумывая, успеет ли сбежать, пока мистер Эшби подходит. А тот не спешил. Точно знал, что бежать Томасу некуда.

- И бежать не стоит, - сказал он. – Я вас знаю.

- П-простите.

Томас уже усвоил, что взрослым очень нравится, когда у них просят прощения. И даже не так важно, есть ли за тобой вина или нет, главное, чтобы звучало искренне.

У Томаса получалось.

- Не стоит, - отмахнулся мистер Эшби.

Он был не в костюме, в обыкновенных штанах, вроде тех, которые папаша предпочитал всем прочим. И в рубашке, пусть и не клетчатой, но и не белой, накрахмаленной. Рукава закатаны, воротничок расстегнут. А к волосам стружка прилипла.

И такой, незнакомый, мистер Эшби пугал.

- Этот куст посадила Патриция Эшби и случилось это почти четыреста лет тому. Она очень любила цветы.

- Я… я просто…

- Решил сделать кому-то подарок?

Томас поспешно кивнул.

- Это хорошо. Женщинам надо дарить цветы. Женщины любят подарки. И мужчин, которые их делают. Ты ведь хочешь пользоваться успехом у женщин, юный мистер Хендриксон?

К Томасу никто так не обращался.

Это заставляло покрепче сжимать несчастную розу. И вместе с тем чувствовать себя бесконечно важным.

- Д-да. Н-не знаю. Пока.

- Конечно, ты же еще юн, - мистер Эшби добрался-таки и руку на плечо положил.

Расскажет?

Если расскажет, папаша точно за ремень возьмется. И драть будет так, что Томас потом долго сидеть не сможет. И… и Томас сам себя проклинает, что сюда полез.

Чего, спрашивается?

- А… - он смотрел на мистера Эшби снизу вверх, и знакомое лицо будто бы плыло, меняясь. – А что вы делали?

- Хочешь взглянуть?

Странная улыбка. И пахло от него странно, не как всегда. Деревом? И клеем? И еще шкурами, только хорошо выделанными.

- Тогда идем. Будь моим гостем. Будешь?

Томас кивнул.

А что ему еще оставалось?

…идти за женщиной, которая явно не слишком спешила в дом. Впрочем, она открыла дверь и махнула рукой, изобразив дурашливый поклон.

И Томас ответил тем же.

- После вас, прекрасная леди…

- Издеваешься? – Уна посмотрела искоса.

- Нет.

- Издеваешься.

- Да нет же.

- Я не прекрасная.

- Почему, - разговаривать, стоя на пороге, было глупо, и Томас вошел, аккуратно притворив за собой дверь. – Очень даже прекрасная.

- В каком месте?

- Во всех.

На щеках Уны вспыхнул румянец. Она хотела что-то ответить, возможно, грубое, заставляющее отступить, но не успела.

- Уна, у нас гости? – этот голос, отраженный стенами, заставил поморщиться. Высокий. Нервный. Словно предупреждающий, что хозяйка его – особа весьма трепетная и склонная к истерикам.

Женские истерики Томас переносил с трудом.

- Это Томас. Хендриксон, - Уна поморщилась, но ответила.

И… изменилась?

Определенно. Она вдруг ссутулилась, обняла себя под пиджаком, явно желая стать меньше, незаметней. А женщина, прятавшаяся в тени второго этажа, ступила на лестницу. Сперва Томас увидел ее туфли, весьма аккуратные с круглыми лаковыми носами, на которых посверкивали золотые пряжки.

Ноги в чулках.

Подол платья, прикрывающий колени. Пышные юбки. Широкий пояс. Лиф с двумя рядами пуговиц и кружевной воротник. Волосы, выкрашенные в черный, тщательно уложены. А на губах застыла улыбка.

- Он из Бюро. Пришел… осмотреться.

- Неужели до вас все-таки дошло, что Эшби не так просты?

…тропинка вела в сад.

В дощатый дом, о существовании которого сейчас ничего не напоминало. Но этот дом был! Томас помнит его. И крапиву, которая разрослась густо, поднялась едва ли не в рост человека.

- Осторожней, - мистер Эшби отвел крапиву рукой, а потом открыл дверь и сказал: - Проходи… мне как раз пригодится сторонний взгляд.

И Томас вошел.

- Эй, - кажется, его толкнули. – Эй, что с тобой?

- Господи, Уна, да отвесь ты ему оплеуху. Как был недоумком, так и остался. Впрочем, чего еще ждать? От осинки не родятся апельсинки.

Томас попробовал открыть глаза.

И кажется, покачнулся.

Почему?

Что произошло? Вот он стоял… и стоит, но кажется, что тело парализовано. Он и дышит-то с трудом, а уж чтобы пошевелиться…

- У него, что, кровь из глаз пошла? Только этого не хватало… что ты с ним сделала, Уна?

Визгливый голос заставлял дышать быстрее, и дыхание разгоняло кровь. И пусть хотелось заткнуть эту странную женщину, но Томас заставлял себя слушать.

Не всякое лекарство приятно…

…будет немного больно.

А это откуда? Откуда оно? И кровь из глаз.

- Надо звонить в Тампеску. Возможно, инсульт…

- Как интересно, - протянула злая женщина. А она была зла, теперь Томас видел ее насквозь, этаким красным пятном, которое то сжималось, то расплывалось. – Такой молодой, а инсульт… удивительное совпадение, ты не находишь?

- Или заткнитесь, или помогите. Томас, ты меня слышишь?

- Это будет весьма печально, правда, если молодой человек окажется в той же ситуации, что и моя Зои… тоже, наверное, переутомился…

Его обхватили.

Сдавили. Дернули, лишая опоры, и Томас рухнул бы, если бы ему позволили.

…смотри в глаза, мальчик. Это будет наш с тобой секрет. Большой-большой секрет… один… для нас двоих…

Томас не хочет.

Он устал от секретов… и должен. Если с ним что-то случится, то что скажет Берт? Он ждет. Там. По ту сторону. Пусть говорят, что там ничего нет, но Томас верит. Томас знает, что Берт ждет. И готов ко встрече, но перед лицом колышутся алые-алые розы…

И запах их.

Томас помнит душный, почти тошнотворный запах роз, прикрывающий вонь…

…чего?

Вспышка боли окончательно погасила свет разума.