Глава 33

Томас стоял на берегу.

Он помнил это место, особое, тайное, куда никак нельзя было водить чужаков, даже если те на крови поклялись. Здесь даже ему нельзя было находиться.

Он и не находился.

Как тогда?

- Обыкновенно, - братец сидел, скрестив ноги, и ворошил длинной палкой костер. Угли почти догорели, но под черными головешками прятались искры. Самое оно, чтобы картошку печь.

Где взял?

На чьем-то поле.

- Ты мертв, - Томас поднял руку, убеждаясь, что она по-прежнему взрослая. И пальцами пошевелил. – Но я тебя вижу. И значит, это память.

- Ага.

- Но я не могу помнить этого места.

- Почему?

- Я его не видел. Даже потом… когда тебя нашли.

Ему страшно говорить о смерти, потому что все вокруг кажется обманчиво настоящим. И Берт жив. Снова.

- Потом – не знаю, а до того… не помнишь?

- Нет.

- И это? – он поднял руку, в которой пылала алым огнем роза. – Что, совсем?

- Совсем.

- Я сдержал свое обещание. Ты принес розу, а я взял тебя.

- Нет!

- Не кричи, не видишь, море волнуется?

Волны и вправду беспокоились. Они подбирались ближе и ближе, того и гляди накатят, накроют кострище. А в нем – картоха. И еще ведро заберут, в котором плескалась рыба. Вот ту, толстую, Томас сам вытянул.

Когда?

Той ночью.

- Так бывает, - сказал Берт. – Ты не спеши, а то совсем мозги развалятся.

Голова заболела. В ней словно еще одно море перекатывалось.

- Расскажи.

- Не могу.

- Можешь. Ты – это я. Если я что-то вижу, то в этом есть смысл.

- Или тебе кажется, что этот смысл есть, - палка ткнулась в костер, выпустив ворох искр. А роза исчезла. Во снах и не такое бывает.

- Нет. Есть. Просто… я что-то увидел. Или вспомнил? Я ведь даже не помнил, что приходил сюда. Это было?

Если ходить по берегу взад-вперед, то он кажется не таким уж большим. А море успокаивается.

- Было. Это точно было. Слишком много подробностей, а ни один бред не бывает настолько подробным.

- Это ты еще бреда не видел, - спокойно отозвался Берт.

- Может. Итак, я сорвал розу. И меня заметил старый Эшби. Кричать не стал, но позвал с собой… в домик… в домик, которого нет. Что с ним случилось?

- Так сгорел. Сразу после и сгорел. Тогда и мастерскую поставили. Наверное, - на всякий случай уточнило подсознание голосом Берта.

Это легко проверить, достаточно будет спросить того же Ника. Он не соврет. Про домик врать ему точно незачем. А про что можно?

И вспомнит ли Ник дату, когда домик сгорел?

Или дата не так уж важна? Главное, что Томас в этом домике побывал, но память отказывается показывать, что он там увидел. И голова того и гляди расколется.

Надо отступить.

- Правильно, - похвалил Берт. – Не спеши. Ты же не хочешь навек остаться здесь? Место, безусловно, отличное, но тесновато. И скучновато. Тебе точно будет скучно.

…если верить себе… себе не всегда можно верить, но допустим, он действительно ушел из поместья Эшби с розой, которую отдал брату доказательством своей взрослости.

Идиотизм?

Детский, да. Что сказал Берт? Он удивился? Или разозлился? Или попытался представить дело так, что роза значения не имеет? Нет. Он всегда гордился, что отвечает за своими словами. Значит, он бы взял Томаса на рыбалку.

Но почему?

И взял, если место это кажется настоящим. Только… что было потом?

- Мы с тобой отправились в гости, - ответил Берт.

- К кому?

- Это тайна, - Берт прижал палец к губам. – И ты до нее докопаешься. Я в тебя верю.

Томас открыл глаза и задышал. Он дышал и раньше, но, наверное, не в полную силу, если легкие обожгло. И мышцы вдруг растянулись, заставляя давиться горячим воздухом. А из горла вырвался хрип.

- Я тебя убью, - раздался нежный голос, и Томас не удержался от улыбки.

А потом его вырвало на безбожно дорогой пафосный ковер. И на паркет немного тоже. Почему-то от осознания этого факта Томас испытал не стыд, а глубочайшее удовлетворение.

Он все-таки пришел в себя, этот чертов засранец, который заставил меня волноваться. И уже за одно это я готова была простить ему почти все. Даже с учетом того, что прощать было нечего.

- Вы помните имя? – женщина с белыми волосами оттеснила меня.

- Ваше? – хрипло поинтересовался Томас.

Шутит.

И смотрит на нее… вот затрещину бы отвесила, чтобы знал, как смотреть на других женщин, когда я волнуюсь. А я и вправду волнуюсь. Сердце вон ухает, и в ушах шумит. И главное, на глаза слезы навернулись, того и гляди разрыдаюсь в лучших традициях сопливого романа.

- Ваше, - женщина прижала пальцы к голове Томаса, заставив повернуться ее налево. И направо. Запрокинуть.

Еще бы в нос заглянула.

Ее звали Милдред.

Красивое имя. Вычурное. Ей идет. Впрочем, она была из той редкой породы, которой шло все. Или почти все. Она отпустила Томаса.

- Томас. Хендриксон, - сказал он, переводя взгляд на меня. И я остро осознала, насколько проигрываю.

Нас сравнивать, это как… дракона и огневку. И драконом буду не я.

- Чудесно. И где вы находитесь?

- Дом Эшби. Если не перенесли… нет, похоже не перенесли. Потолков с лепниной в городе больше нет. И люстры за десять тысяч долларов.

- Двадцать пять, - поправила я. – Я чек видела. Ее Зои заказала… как по мне, мрак полнейший.

Впрочем, здесь я слегка покривила душой, потому как люстра вполне вписывалась в обстановку. Она была огромной и сверкающей, слегка позолоченной, но при этом довольно стильной.

- Мрак, - сказал Томас и попытался сесть.

Мешать ему не стали.

А как же покой? Больным покой положен. И куриный бульон с зеленью, к которому в лучшем случае сухарики подадут. А если не бульон, то овсяная каша.

Овсянку, к слову, я любила.

- Не спешите, - Милдред убрала от него руки, но сама никуда не исчезла. – Как ваше самочувствие?

- Могло бы быть и лучше.

Красуется.

- Что со мной?

- Заблокированные воспоминания, - Милдред разглядывала его с тем же интересом, с которым дети смотрят на лягушку, гадая, стоит ли ее отпустить или все же разделать на ближайшем камне, выясняя, вправду ли можно есть лягушек.

А Томас не замечает.

Мужчины вообще слепнут, когда дело касается красивых женщин.

- Вам следует сказать спасибо девушке, - маг тоже заставил Томаса вращать головой, причем так, что создавалось ощущение, что он не против был бы эту голову вовсе открутить. – Она вас удержала, когда блок начал сыпаться и произошел сбой. Вы и вправду могли умереть.

Но остался жив.

А благодарить меня ни к чему, я и без благодарности как-нибудь. Но Томас сказал:

- Спасибо.

А я вежливо ответила:

- Всегда пожалуйста.

Нет, ну а что еще говорят в подобных ситуациях? В нынешней идиотизма становилось все больше. Лысый громадина исчез, уведенный миссис Фильчер. Представляю, что она ему расскажет. Маг принюхивался и отнюдь не к содержимому желудка Томаса. Сам Томас все еще походил на умирающего… весело, блин.

А Милдред наблюдала за всеми этак снисходительно и даже равнодушно.

Вот только это равнодушие меня нисколько не обмануло. Они все пришли найти виновного. Или того, на кого можно возложить вину ко всеобщему удовольствию. А я… что я могла сделать?

Улыбаться.

И притворяться радушной хозяйкой чужого дома. Притворяться я никогда особо не умела.

В местном мотеле тараканы передвигались медленно, сохраняя чувство собственного достоинства. Здесь было сыровато и прохладно. Из окон сквозило, а в темноте за стеклом чудились твари.

Милдред встала и, запахнув полы шелкового халата, - следовало бы прикупить байковый, не так хорош, но всяко теплее – выключила свет. Она заставила себя подойти к окну и заглянуть в темноту.

Чудовищ нет.

Во всяком случае, там.

Чудовища прячутся среди людей людьми же притворяясь. И надо успокоится. Это все нервы, нервы… возможно, стоит принять снотворное, но Милдред становилось дурно при мысли, что она и вправду уснет. Спящие беззащитны.

А у нее револьвер в кармане халата.

И это смешно, да…

От стекла пахло дождевой водой. Капли собирались изнутри, и дыхание Милдред заставляло их подрагивать. А темнота теряла плотность. Первыми проступили в ней столбы фонарей. Колбы ламп в них давно выбили, а новые вставить то ли городской бюджет не позволил, то ли лень.

И да, по ночам дома сидеть следует.

Улица.

Серое полотнище, которое уходит куда-то вдаль, чтобы исчезнуть в черноте. Силуэты домов, темные, спящие. Уже поздно и надо лечь в постель, а в голове вертятся-крутятся мысли. И все до одной гадостные. Милдред вновь кусает губы и заставляет себя смотреть.

Что они узнали?

Хозяин дома молод и зол. Он прибыл не один, но с парой крючкотворов, которые вцепились в Луку, безошибочно распознав в нем старшего.

Ордер.

Разрешение.

Сотрудничество. Милдред слушала их краем уха, ее куда больше занимал Ник Эшби.

Хорош. В такого легко влюбиться. И пожалуй, девушка влюблена. Была. Перегорела? Или просто поняла, что любовь эта ничего хорошего не принесет? Отступила. Но чувство осталось, переродившись в нечто большее. Она не предаст. Ни ради себя. Ни ради других. Будет молчать, врать и изворачиваться, если решит, что ее дорогому Нику это нужно. Это даже не любовь, это зависимость худшего толка, которую Уна и сама не осознает. А сказать, так и не поверит.

Никто не верит.

Где-то далеко протарахтела машина. Звук был резким, и заставил Милдред вздрогнуть. Кто? Не важно. Не вся жизнь в городке замирает ночью.

Эшби…

О них говорили с готовностью и страхом, с чувством почтения, со скрытой завистью. Сколько эмоций. Люди их почти боготворят, но при этом будут рады освободиться. Взять хотя бы хозяйку мотеля, которая с немалым удовольствием пересказывала местные сплетни. Ей нравилось быть в центре внимания. Маленькая человеческая слабость.

А слабости есть у всех.

Вот и Милдред боится спать в незнакомых местах. В тех, где дверь хлипка, а замок ненадежен. Завтра она попросит повесить щеколду, а сегодня ложиться не станет. Посидит у окошка, подумает в тишине. Тишины ей как раз и не хватало в последнее время.

Ник Эшби.

Ему тридцать пять. Не возраст для мужчины, да и выглядит он куда моложе, этакий солнечный мальчик. Загорелый до черноты, с волосами цвета золота и голубыми глазами. Хоть сейчас рекламный плакат рисуй.

Улыбка дружелюбная.

И руку целует легко, показывая, что эта не первая рука, к которой его допустили. Он шутит… и не искренен. Взволнован. Немного зол. В доме его эмоции ощущаются эхом. Милдред подозревала, что вне дома и источника она вообще ничего не уловит.

Хорошо это?

Стук в дверь заставил ее вскочить. И рука нырнула в карман, пальцы коснулись теплого железа.

- Милдред?

Лука.

Что ему нужно? И хорошо, что нужно. С ним спокойней.

- Да? - она открыла сразу.

- Я услышал, что ты не спишь.

- Как?

Кажется, она вела себя тихо.

- Ходишь, - пояснил Лука, протянув коробку. – У меня слух хороший. А полы тут скрипят и стены тонкие. Наш маг куда-то убрался.

- Куда?

- Кто ж его знает. Подозреваю, вернется к особняку, будет уговаривать Эшби источник показать. Маги, они все ненормальные.

С этим легко было согласиться. А к источнику Эшби никого не пустит.

- Я и подумал, что, может, ты пончиков захочешь? Есть с глазурью.

- Захочу, - Милдред посторонилась. – Заходи.

Вдвоем лучше, чем одной. И темнота окончательно перестает пугать. А Лука осматривается, смахивает таракана, который прилип к стене и руку вытирает о штаны.

- Завтра попрошу мага, чтоб купил чего… не дело, когда ползают, - таракана Лука давить не стал. Ему определенно хотелось, но он покосился на Милдред и просто выкинул насекомое из номера.

Надо же.

- Не дело, - Милдред присела на кровать, которая издала протяжный скрип и прогнулась, намекая, что не предназначена она для сидения. Да и лежать не стоит.

- И вообще… шериф поспрашивает, может, кто из местных дом сдать хочет, а то ведь… мне тут и трогать чего страшно, чтоб не поломать.

Он поднял крышку.

А без костюма Лука выглядит странно-домашним. Мятые джинсы, фланелевая рубашка в клетку. Рукава закатаны, воротник расстегнут. Не стоит так пялится, но не пялится не выходит.

- Как спать будешь? – это безопасный вопрос.

Почти.

И пончик Милдред взяла, хотя от одной мысли о еде ее начинало мутить.

- На полу, - и присел Лука на пол. – Мне не впервой.

Да. Наверное. Редко в каком мотеле найдется кровать в достаточной мере прочная, чтобы выдержать его вес.

- Что думаешь?

- О чем?

- Эшби. Его бы задержать… по-хорошему…

Лука ел очень аккуратно. И медленно. И видно было, что для него еда тоже – лишь предлог. Зачем он пришел? Почувствовал страх Милдред? Ее неуверенность?

- По-хорошему не получится, - она покачала головой, ломая розовую глазурь. Крошки ее Милдред собирала пальцами, чтобы отправить в рот. – Задерживать не за что. Даже если фарфор из его дома… если подтвердится…

- Подтвердится.

И Милдред тоже это знала. Завтра в доме найдут тарелки, аналогичные тем, что стояли в запертой хижине. И серебряные канделябры. Свечи. Да и скатерть наверняка опознают. Только… этого мало.

- Вот и я думаю. Парня пытаются подставить.

Она тоже села на пол, потому что не желала смотреть на красную макушку Луки.

- Холодно.

- Ничего. Я тоже… привыкла.

- Часто приходилось?

- Иногда. Когда сама просилась. Сперва Боумен не слишком был мне рад. Потом понял, что и я могу приносить пользу.

Тьма оставалась снаружи. Полоснул по окну свет фар. И затих. Где-то вдали раздался выстрел, а потом и пьяный хохот.

- Ему интересны эти двое.

- Чучельнику?

Милдред кивнула. И пончик отложила. Есть не хотелось совершенно, а хотелось быть рядом, здесь и вправду холодно, а Лука теплый и пришел, чтобы теплом поделиться. Она взрослая. Она понимает, что тоже ему нравится.

- С девушкой проще. Он хотел сделать ей приятное.

- Голова на блюде – это приятно? – Лука приподнял бровь.

- Ты узко мыслишь.

Он хмыкнул.

- Ты видишь голову, а он… накрытый стол. Свечи. Это почти признание в любви. А голова – знак того, что Уна ныне свободна, что ей больше некого бояться.

- А она боялась?

- Думаю, да. Мне случалось говорить с жертвами насилия. Я пыталась просто понять, как они ищут жертв, и серийные убийцы, и те, кто не рискует убивать, но просто мучит годами, вытягивает жизнь, - она облизала пальцы. – Так вот, странно то, что эти женщины терпят. Они не пытаются убежать, не пытаются просить о помощи, они все уверены, что никто и ничто не способно защитить.

- То есть…

- Она не настолько верит мне, чтобы пустить в память. Но я почти уверена, что она не чувствовала себя в безопасности. До конца. А теперь получила доказательство, что человек, ее мучивший, мертв. Он никогда не вернется. Не поднимет руку. Не прикоснется. Не схватит за волосы… почему-то они все любят хватать за волосы. Или душить. Думаю, потому, что удушение дает чувство власти, контроля над кем-то.

От Луки тоже пахло дождевой водой.

И еще мужчиной. Тот резкий запах, который может отвращать или, наоборот, притягивать.

- Она не скажет, но она благодарна за этот подарок.

- Чучельнику?

- Чучельнику.

А смотрит он в глаза. И ждет. Он замер, точно опасается Милдред. Смешно. Разве ее можно бояться?

- Понимаешь, для нее Чучельник – абстракция. То есть, она знает, что он убийца и зло, но в то же время лично ей он ничего плохого не сделал.

Если поцеловать Луку, он сбежит или останется?

Или не стоит рисковать?

Эта ночь слишком темна, чтобы оставаться одной. И Милдред не хочет возвращаться к окну. Не хочет сидеть и остаток ночи пялиться, вслушиваясь в то, что происходит рядом, гадая, не идет ли кто за ней.

- Что до Ника, то здесь все сложнее. И да, его вещи взяты не случайно. Скорее напротив, это своего рода демонстрация. Заявление. Чучельник мог бы купить все новое, он в достаточной мере состоятелен, чтобы сделать подарок от души, а вместо этого он воспользовался чужими вещами.

- Чужими ли?

- Думаешь, Эшби? – Милдред провела пальцем по губам.

Если сбежит…

…не сбежал. Не отстранился.

- Не знаю пока, - а смотрит серьезно так, выжидающе. К подбородку же прилипла капелька розовой глазури. Розовый с Лукой сочетается плохо.

- И я не знаю… но если он, то зачем так явно? Или часть игры? Раньше Чучельнику нравилось играть. Возможно, решил повторить?

Дыхание сбивается.

И разговор не соответствует ситуации.

- Я бы сказала, что это… как дети… дети берут вещи взрослых, потому что думают, будто владение этими вещами сделает их равными взрослым. Даст ту же власть. И если взглянуть с этой точки зрения, то Чучельник просто показывает, что он лучше Эшби. Тот не сумел защитить Уну, а Чучельник сумел. Тот не обратил на Уну внимания, выбрав другую женщину, а Чучельник…

- Девчонку стоит отослать?

- Стоит. Но… тогда он может залечь на дно. Эти двое важны.

А еще у него губы сладкие. Как глазурь.

- Это все осложнит, - сказал Лука, как почудилось, с упреком.

- Безусловно.

- И я не мальчик.

- Определенно, не мальчик.

Мальчики, они другие. И не важно, сколько им лет, мальчики требуют заботы и внимания. Они обидчивы. Капризны. Рядом с ними не бывает настолько спокойно.

А Лука вздохнул.

И решившись, сгреб ее в охапку.

- Спина-то как? – поинтересовался он, хотя никто из мужчин прежде и не думал спрашивать. Не в такие моменты.

И пальцем по этой спине провел, будто проверяя.

- Неплохо.

- Ты красивая.

- Знаю.

- А я нет.

Щеки у него колючие. Слегка. И макушка, которая красная.

- Зачем ты голову бреешь?

Лука позволяет себя изучать, и только дыхание становится немного другим. А еще руки его осторожно гладят спину. Не поверил, значит.

- Да привык как-то… в подпольных боях любили за волосы схватить. И не идут мне стрижки.

- А лысым идет?

За ухом шрам.

А ухо само горячее, и шея тоже горячая. И… и это действительно все осложнит, Милдред уже наступала на эти грабли. Но ночь.

Тишина.

Страх.

И ей так не хочется оставаться наедине с этим страхом.