Глава 35

Лука не спал.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию женщины, которой не должно было быть рядом, но она была. Тонкая. Хрупкая. С рисунком шрамов на спине, которого она стеснялась, хотя этот рисунок был красив, как и все в ней. Жаль, что Лука не сумел ее убедить.

И вряд ли сумеет.

Утром она сделает вид, что ничего не произошло. А Лука примет это, потому как и вправду проще. Взрослые люди играют во взрослые игры. Но пока она спала.

А он смотрел.

И еще слушал.

Слухом его Господь и вправду наградил чересчур уж острым. И порой это доставляло немалые неудобства. Как теперь.

Ворочается в номере мальчишка, который мог бы умереть. Об этом ли думает? Или просто не спится? И потому он встает со скрипучей кровати, будоража не менее скрипучий пол.

Бродит внизу хозяйка, толстая неряшливая женщина, которая выглядит одновременно и жалкой, и злой. Тоже не спится?

Совесть не чиста?

Или просто возраст? Джонни похрапывает. Он единственный кажется далеким от здешних дел и оттого счастливым. Он занят телами и не желает большего. Правда порой начинает смеяться во сне.

Много людей. Слишком много, чтобы спать спокойно. Да и в принципе не любил Лука новых мест, тем паче столь ненадежных. Двери хлипкие. Окна и вовсе едва-едва закрываются. И вынести их можно хорошим толчком, или вовсе не выносить, но просунуть в щель проволоку с крючком. Находились ловкачи. А тот, кого они искали, определенно был ловок.

Милдред вздохнула во сне. Приоткрыла глаза. Мутный взгляд ее сосредоточился на Луке.

- Спи.

- Что-то не так.

- Где?

- Не знаю.

Она попыталась сесть, но Лука не позволил, завернул ее в одеяло – не хватало еще простудиться – и велел:

- Спи. Это просто тревога. Бывает.

- А ты?

- И я буду спать.

- Сейчас?

- Чуть позже…

Он не удержался, потерся о ее волосы, которые все еще пахли яблоками. И Милдред вздохнула, закрыла глаза, возвращаясь в прерванный сон.

Замки надо менять.

И на окнах тоже. Хорошо бы и окна поменять, но этого бюджет не предусматривает. Запросить из Тампески подмогу? Там будут рады. Наводнят городишко полицией, объявят комендантский час, от которого толку не больше, чем от клаксона на лисьей охоте. Патрули не помогут.

И люди.

Здесь иначе надо. И все-таки не шли из головы те куклы в темном кабинете. Имена Лука отбил, пусть проверят, что у них тут с детьми приключается. Скорее всего, конечно, пустышка. Люди в ненависти своей порой сами создают химер, и это не исключение, но… все равно, пусть проверят.

Личность девушки установить надо бы, той, которая из закусочной.

Наведаться к матушке этой Уны, может, она расскажет чего интересного. И вообще, дел множество.

Звук этих шагов был едва различим. И потому Лука моментально сбросил дрему. Осторожно приподнялся, сунул под голову Милдред подушку. Прислушался.

Спит.

И дыхание ровное.

Хорошо. Шаги… может, ему почудилось спросонья, ибо сейчас в коридоре было тихо. А ведь пол здесь еще тот, под собственным весом Луки просто-напросто прогибается.

Тишина.

И хихиканье Джонни. Тот, другой парнишка, лег в кровать, но не спит, ворочается. Или это он во сне? Главное, что кровать скрипит на все лады.

Хозяйки не слышно вовсе.

А шаги раздались вновь. Близко. Рядом. И тот, кто идет… обычный человек его бы не услышал. Да и Лука не мог бы сказать, что слышит. Скорее он кожей ощущал присутствие постороннего. Вот этот посторонний остановился в начале коридоре.

Лука перекатился на живот. Поднялся, стараясь двигаться настолько аккуратно, насколько это возможно. Вытащил из груды одежды кобуру.

Щелкнул курок.

Запахло оружейным маслом, но гость не почуял. Думает, что все спят? Или… может, маг вернулся? Нет, мага Лука знал, пусть знакомство и было поверхностным, но инстинкты уверяли, что там, за дверью, чужой.

Лука осторожно перетек с ноги на ногу. Замер. И дыхание затаил.

А чужак приближался.

Ближе.

И… ближе… и остановился перед дверью, за которой затих, наконец, мальчишка. Снова шаг. И теперь сам Лука добрался до порога. Оглянулся на женщину, которая, к счастью, спала. Оставить ее?

Неразумно.

Но и мальчишка…

Если в его голове и вправду прячется что-то да важное? И тот, кто пришел, не желает, чтобы это неведомое «что-то» выплыло. Тогда мальчишку убьют.

Нехорошо.

Убивать людей в целом нехорошо, а федералов – вдвойне.

Лука тронул ручку, надеясь, что ему удастся открыть дверь, не спугнув ночного гостя. Но та с какой-то извращенной готовностью издала душераздирающий скрип. И Лука, поняв, что терять нечего, вывалился в коридор.

- Стоять! – его голос заставил вздрогнуть все хилое это строение. Но тень человека и не вздумала останавливаться. Она метнулась к лестнице.

И вниз.

А Лука за ней.

Он умел бегать. И быстро.

- Стой, стрелять…

Внизу что-то громыхнуло, вспыхнул свет, ослепляя. И Лука едва не скатился с этой растреклятой лестницы, ступеньки которой оказались слишком узкими, чтобы он мог на них удержаться. С последней он все-таки свалился, поднялся, преодолевая острую боль в ноге. Глаза слезились от света. Но до двери Лука добрался и вынес ее ударом плеча. И оказавшись на улице, понял, что опоздал.

Улица была пустынна.

Тиха.

- Твою ж… - Лука все же спустился.

Еще три ступеньки. И нога ноет. Подвернул, стало быть. Опять. Завтра будет хромать. Надо было иначе, через окно выбраться, обойти этот дом, который снаружи больше на хлев похож, и тогда уже… надо было.

Он прислушался.

Пусто.

Кто бы ни был, он ушел.

- Что здесь происходит?! – визгливый голос миссис Гольстром заставил вздрогнуть. И Лука опустил пистолет. – Вы что себе позволяете…

- Заткнитесь, - он не желал быть вежливым.

- Что?!

- Заткнитесь. Пожалуйста, - добавил Лука.

Он поднялся по треклятым ступеням, чувствуя, как наливается болью нога. Завтра будет хуже, но это завтра. До него еще дожить надобно. Он подвинул огромную женщину, которая накинула поверх грязной ночной рубашки не менее грязный халат. Кому другому она показалась бы непреодолимым препятствием, но Лука просто переставил ее. Тяжеловата.

- Вы дверь сломали!

- Почините.

- Я… жаловаться буду!

Лука глянул так, как иногда смотрел, желая поскорее отделаться от человека. И женщина благоразумно заткнулась. Жаловаться она, конечно, будет. Да и дверь стоит починить. И засов поставить, а то ходят тут… всякие.

Он принюхался.

Пахло… чем-то пахло, а чем – не понять. Он даже не рискнул бы утверждать, что запах этот посторонний. Здесь и так хватало. Прокисшее пиво. Гниль. Средство от крыс, к которому ни одна здравомыслящая крыса не приблизится.

Пот.

Краска.

И все равно что-то. На лестнице следов нет. И наверху тоже. Еще немного, и Лука поверит, что ему примерещилось. Бывает. Со сна. И вообще…

- Что случилось? – Джонни отчаянно полировал стеклышки очков и щурился.

Близорук?

И растерян. Волосы дыбом торчат, а халат явно с чужого плеча, слишком уж велик. Одно неверное движение, и Джонни просто-напросто вывалится из этого вот халата.

Хендрикон хмур.

Присел на пороге собственной комнаты и водит рукой над этим порогом. Тоже маг? Сомнительно. Два мага для захолустья – это чересчур.

- Здесь кровь, - сказал он, не поднимая головы. – Свежая.

Пара капель.

И еще пара. Цепочка пролегла по грязному полу, чтобы остановиться у шляпной коробки.

Хендриксон встал.

Поморщился, прижав пальцы к голове. Болит? Аспиринчику надо было принять.

- Лука? – Милдред не вышла и дверь не открыла. Умница. Вот другим бы поучиться. Был, помнится, в его практике умник, который приходил в мотель посреди ночи, шумел, а тех, кто выглядывал, желая понять, кто ж там шумит, топором встречал.

- Я, - он обошел коробку. – Тут у нас… гость был.

Коробка выглядела обыкновенно.

Круглая.

Высокая.

Перевязанная атласной лентой. Из дорогих. Но как-то вот совершенно не хочется ее открывать. Зато стало понятно, что за запах вплелся в иные – крови.

Теплой свежей крови.

Милдред накинула черный шелковый халат. С маками. А вот тапочки забыла. Полы, между прочим, холодные. И грязные.

И вообще кровь тут.

- Подарок? – как-то обреченно спросила она. – Откроешь?

- Погодите, - Джонни выбрался из комнаты. – Мало ли, что там… я сейчас…

Он исчез, чтобы вернуться с черным кофром, из которого достал пару пластин. Положив первую на крышку, хмыкнул.

- Взрывчатки нет.

Лука кивнул. Он не сомневался, что взрывчатки нет. Это не для Чучельника. Слишком грязно. Слишком обыденно. Может, тот и псих, но весьма последовательный. Однако протокол есть протокол.

Один артефакт сменился вторым.

И третьим.

- Опасных артефактов в активном состоянии тоже нет. И отравляющих веществ. Кажется, - Джонни слегка покраснел. – Я не уверен, однако… видите ли, это пока разработка. И калибровка уровня чувствительности, говоря по правде, оставляет желать лучшего. Она и на крысиный яд не всегда реагирует, да.

Крышку Лука сам снял.

Потянул за атласную ленту, которая соскользнула легко, будто лишь ждала прикосновения.

Поднял крышку.

И вздохнул.

- Мага у нас больше нет, - как-то задумчиво протянула Милдред. А Луке подумалось, что теперь в городишке и вправду станет тесновато от полиции.

Внизу громко хлопнула и громыхнула, срываясь с петли, дверь. А взбудораженный голос прокричал:

- Там это… в имении пожар… и Эшби сгорел.

Не было печали.

Не сгорел, но насколько Милдред могла судить, обгорел изрядно. Кожа на лице покраснела, на щеках появились первые волдыри, которые, как ни странно, не делали парня менее симпатичным. Он сидел, морщился, но терпел, а девчонка покрывала его руки толстым слоем мази.

Бинты лежали здесь же.

- Может, все-таки стоит показаться врачу? – Милдред прятала руки за спиной.

Она больше не чувствовала себя в безопасности.

Более того, она догадывалась, кому именно несли коробку и то, что находилось в ней.

…очередное блюдо и пара рук, перевязанных бечевкой.

Джонни забрал их, сказав, что должен поработать. А Лука долго маялся, не желая отпускать его. Потом отпустил, выбора особо не было, велев Хендриксону приглядеть. Когда вдвоем, оно как-то спокойней.

- Нет, - Эшби вытянул шею. – Ничего страшного. Ожоги второй степени. Через пару дней и следа не останется.

Здесь пахло дымом и тревогой. Валялась на полу обугленная тряпка, которая, как Милдред подозревала, была прежде майкой Эшби. Сейчас покрытые толстым слоем мази плечи прикрывало полотенце.

- Семейный дар, - он наклонился и указал. – За ухом еще.

Уна молча плюхнула мази и за ухо.

- Я могу управлять пламенем. В какой-то мере… кровь сказывается.

- А нельзя ли поподробней?

- Сейчас?

Кажется, он злился. Определенно, злился. Это Милдред ощущала кожей, которая вдруг раскалилась. Еще немного, и она сама вспыхнет.

Будет больно.

Она заставила себя сделать вдох. И улыбнуться. И сказать как можно более равнодушно:

- Почему бы и нет? Сон нам не грозит. Пожар потушен. Но разбирать завалы раньше утра смысла нет. Врач вам не нужен.

- Моя дочь… - миссис Фильчер заломила руки, вскочила. – Вы так говорите…

- Она спит, - сквозь зубы произнес Эшби.

И больно тоже, но с болью он привычно справляется, заковывая ее в панцирь ледяного спокойствия. Тоже любит играть с эмоциями? А знает ли, насколько это опасно?

Эти панцири только кажутся надежными, а на деле ломаются легко, выплескивая гной души на окружающих. И хорошо, если рядом окажется кто-то, способный удержать от безумия.

- Я должна быть с ней…

- Идите, - разрешила Милдред.

А она могла бы поджечь? Милая женщина, которая носит байковый халат, пряча под ним шелковую рубашку, красным кружевом отороченную. У нее аккуратные руки, ногти подпилены идеальными полукружьями. Она использует резкие духи и на ночь убирает волосы под сетку. Могла ли она поджечь мастерскую? Почему бы и нет. Перчатки защитили бы руки, а пропитанный маслом шнур дал бы время убраться. А еще она знала, что дом пронизан магией, он не позволил бы пламени выйти дальше порога.

- И вы идите, - это было сказано другой женщине, которая держалась в тени.

Дневная сиделка.

Есть и ночная, но она осталась у постели подопечной.

- И ты, ма Спок, тоже.

Фыркнула недовольно темнокожая женщина в длинном алом балахоне. А она? Могла бы она… впрочем, мог любой, даже хозяин.

От него сейчас пахло дымом и мазью, резкая химическая вонь, которая будила неприятные воспоминания.

Тогда, в больнице, саму Милдред покрывали толстым слоем этой мази. Сперва она охлаждала раскаленную кожу, но потом начинала морозить и холод проникал вглубь тела. Мазь быстро высыхала, и тело покрывалось толстой глиняной коркой. Стоило шевельнуться, как корка трескалась, а с нею и тело.

Под мазью трещины расползались.

Начинали гноиться.

- Уна?

- Я останусь, - остатки мази девушка втерла себе в предплечья. Повела плечами. Покосилась на Милдред, но снимать рубашку не стала.

- Если нужно, я отвернусь.

- Не нужно. Я не стеснительная, - Уна стащила все-таки рубашку и потерла плечи. – У меня не ожоги, так… слегка погрелась.

- Потому что полезла, куда не просят.

- А надо было ждать, пока ты мордой в угли ткнешься? – хмыкнула она. И волосы потрогала, поморщилась. – Проклятье. Поплавило. Теперь трескаться начнут. Подрезать придется.

- Я тебе бальзам подарю хороший.

- Подари, - Уна дернула себя за косу, будто проверяя, крепко ли та держится. – И шампунь тоже, а то закончился.

- И шампунь, - Ник улыбнулся.

Искренне.

Она была близка ему, ближе всех, включая, кажется, и супругу. И в этом ли дело? В том, что подобная близость заставляла Чучельника… ревновать?

Включиться в игру?

Не потому ли он и выбрал Уну?

Хотя… руки-то принесли не ей. Она о руках понятия не имеет. И Милдред не станет говорить.

- Почему егеря носят косы? – это безопасный вопрос.

От Милдред ждут других, и время их придет. Позже. Сейчас нужно, чтобы в ней перестали видеть врага. Пусть лучше считают недалекой.

Глуповатой.

И чересчур любопытной.

- Чем длиннее коса, тем лучше егерь, - ответила Уна так, будто это все объясняло. А вот Эшби сказал:

- Так повелось. Издревле. Раньше к драконам ходили женщины айоха. Иногда и мужчины, но женщины все же чаще. И они защищали волосы, обмазывая их глиной.

- Не хватало мне еще…

- Это было давно, когда драконы были куда более дикими. И люди тоже. Так вот, потом появилось поверье, что волосы – это связь с тонким миром, чем их больше, тем она крепче.

- А еще они горят на раз, - проворчала Уна, вытягиваясь в кресле.

Бюстгальтеры она не носила, и серая майка, прилипшая к телу, обрисовывала это тело, пожалуй, слишком уж подробно.

- Руки под курткой спрятать можно, а с волосами так не выйдет. Вот и пошло. Если сберег свою косу, то и голову сбережет. И другого кого. Чем длиннее и толще, тем оно лучше. Ясно.

- Вполне. Спасибо. Как я поняла, вы очень хороший егерь?

Уна дернула плечом.

- Нормальный.

- Что вообще входит в обязанности егерей?

- А про пожар вы спрашивать не станете? – Уна сгорбилась и руки подобрала, и смотрела исподлобья, явно ожидая подвоха.

- А вы расскажете что-то новое? – в свою очередь спросила Милдред. И улыбнулась. Мило.

- Нет.

- Тогда какой смысл? Завтра разберем. Посмотрим. Предполагаю, что имел место поджог, но вот почему подожгли это место, сказать сложно. Желали ли досадить вам, мистер Эшби…

- Ник.

А вот это предложение Уне категорически не понравилось. Она не привыкла скрывать эмоции, и губы поджала. И складка меж бровей стала глубже.

Имя – это близость.

Уна не хочет, чтобы он становился ближе к Милдред?

- И кажется, я знаю, почему. Или догадываюсь, - Ник указал на кучу тряпья. – Уна, достанешь?

На миг Милдред решила, что девочка откажется. Но нет, мотнула головой и встала, присела у тряпья. Поморщилась.

- Эту вещь Уна нашла днем. Когда показывала дом. Она хотела отдать, но потом случилось это несчастье с… вашим человеком. Вот и забыла.

Цепочка.

Слегка закопченная цепочка с синим камнем.

- Когда-то я подарил ее одной девушке, к которой испытывал симпатию. Девушка уехала. Я так решил, но теперь у меня возникли… определенные сомнения, - Ник говорил спокойно и выражение лица контролировал.

И позу.

Слишком уж контролировал. Людям не свойственно замирать, они, даже сидя, пребывают в постоянном движении.

- Позволите? – Милдред протянула руку, и цепочка скользнула на ладонь горячей металлической змеей.

- Я сам искупал ее в крови дракона. Это придает металлу дополнительную прочность. Камень – сапфир. Не самый крупный, но вполне приличный. И да, я осознаю, что случайным знакомым подобных подарков не делают.

Спину выпрямил.

И смотрит мимо Милдред, но взгляд прямой, решительный.

Верить?

Или нет?

Тот, кто пришел ночью в мотель, рисковал. И знал о риске. Напротив… ощущение, что ему нравилось.

Тогда, пятнадцать лет тому, Чучельник держался в тени. Он выставлял свои творения, но и только… сейчас он дразнил.

Спешил доказать, что он умнее.

Ловчее.

- В мастерской кто-то бывал, - мрачно произнесла Уна. – В смысле, работал.

- Ее построил мой отец, после того, как сгорела старая. Та стояла в саду, ее еще мой прадед сделал, чтобы не раздражать прабабку. Не тот, который Гордон Эшби, другой. Он был рыбаком, и сам обрабатывал трофеи. А это всегда вонь и грязь. В общем, его супруга не была в восторге, вот он и поставил мастерскую в стороне. Не совсем даже мастерскую. Я помню, это был небольшой дом, две комнаты всего. Одна просторная, светлая, для работы. Во второй можно было передохнуть, даже спать. Одно время там жил сторож. Или садовник? Точно не вспомню, надо поднять бумаги.

Ник протянул руку, и Уна ее приняла.

Извинение?

Обещание?

- В любом случае, дом был старым. Самое забавное, что отец его привел в порядок, чтобы не досаждать моей матушке. Та очень не любила, когда он работал… почему-то ей казалось, что руками работают только простолюдины. А отец был отличным скульптором.

- Скульптором?

- Не совсем, - Ник держал руку подруги очень осторожно. – И скульптором. И резчиком. И кем только не был. Он начинал с простого, сделал скамьи на кухне, той, которая для прислуги, и ему понравилось. С этих скамей и начался конфликт. Матушка занималась благотворительностью, но при этом полагала, что стоит выше всех тех людей, которым она стремилась помочь. И требовала, чтобы отец соответствовал положению.

Ник Эшби криво усмехнулся.

- Я плохо помню. Я был маленьким. Поэтому знаю большей частью из рассказов. И дневников.

- Ваша матушка вела дневник?

Этот вопрос заставляет поморщиться, будто он неприличен.

- Не только она, - Ник Эшби отвечает после секундной задержки. – Насколько я знаю, почти все Эшби вели дневники… женщины. Не могу сказать, почему. Может, мода такая?

- А мужчины?

- Только прапрадед. И это семейная реликвия, которая к сегодняшним делам отношения не имеет.

А ведь сказано без особой уверенности. И эмоции просто зашкаливают, Ник Эшби словно бурю в себе запер, и та мечется, пробует на прочность ледяной панцирь.4f11b0

Милдред слышит эту бурю.

И помогла бы ей.

- Так значит, ваша матушка выгнала… скажем так, вашего отца?

- Скажем так, - Ник улыбнулся, повторив эти слова. И успокоился. Что бы там ни было, дела недавние задевали его куда меньше, чем то, что происходило пару сотен лет назад.

- Он отправил садовника к прислуге, благо, дом огромный и раньше здесь держали немалый штат. Сейчас большую часть работы взяли на себя артефакты, да и Зои не нравилось, когда в доме много чужих людей. Она говорила, что справится сама…

И вновь эмоции.

Эхо.

Чего?

Боли? Чувства вины?

- Отец восстановил домик, провел электричество. Там и пропадал. Матушка же занималась усадьбой.

- И вами?

- Мною занимались няньки. Так было принято.

Ник развел руками, будто извиняясь за этот обычай. И вновь же эмоции улеглись. Не понятно. Совершенно не понятно.

- Они и жили так. А дом сгорел из-за короткого замыкания. Погибли многие работы отца. Он был очень расстроен тогда… это уже случилось после того, как матушка… заболела.

- Чем?

- Какое это имеет значение?! – вступилась Уна.

- Извините, и вправду, никакого…

Надо будет узнать. Ведь если имелась болезнь, то должны были остаться и записи о ней. Врачи порой на редкость занудны. Собственная медицинская книга Милдред толщиной с ладонь, и чего там только не записано.

- Шизофрения, - Ник произнес это очень и очень тихо. – Не надо, Уна. Все равно узнают.

Их пальцы переплелись. И в этом виделась попытка найти опору. Вот только кому она была нужна? Нику Эшби? Уне?

- И я знаю, что шизофрения передается по наследству. И знаю, что проявляться она начинает после тридцати. Как знаю, что вхожу в группу риска. Впрочем, мой лечащий врач уверен, что тот возраст я прошел и опасаться нечего, но… все равно. Неуютно осознавать, что однажды ты, возможно, сойдешь с ума.

Он не лгал.

И говорил почти равнодушно, точно не о себе, а о человеке по меньшей мере постороннем. Он привык и к мысли о грядущем сумасшествии, и к тому, что это сумасшествие почти неотвратимо. И может ли статься, что, ожидая его, и вправду сошел с ума? Не от болезни, но от ожидания ее?

- Матушка жива. Она пребывает в лечебнице Литбрехт. Это очень хорошее заведение. Я оплачиваю и пребывание, и компаньонку. И да, я не буду протестовать против разговора с ней. Или с матушкой.

- Вы навещаете ее?

- Нет. Это… слишком тяжело, когда твоя мать считает тебя отродьем Дьявола. У нее навязчивая идея. И да, в лечебницу отец ее оправил после того, как она попыталась меня утопить. И да, я это помню. И нет, я не испытываю к ней ненависти. Она больна. И это ясно любому, кто поговорит с ней.

Милдред склонила голову.

Встретиться надо. Порой безумцы в безумии своем весьма последовательны и внимательны, и не может ли статься так, что старшая миссис Эшби знала о сыне что-то такое, что и послужило толчком к ее безумию?

- Завтра, - Ник погладил Уну по волосам. – Я позвоню им завтра.