16. Алла

В этот день поваляться было не судьба. Через некоторое время вернулся Семакин.

— Чего тебе, старче? — провыла я, как только поняла, кто нарисовался на пороге комнаты повторно. Кирюха уже причёсан и одет. Джинсы выгодно подчёркивают и длинные ноги, и стройные бёдра.

— Жалейкина, будь человеком, — протискивается он в комнату, преодолевая моё стойкое нежелание впускать его внутрь.

— Лимит милосердия исчерпан, — сварливо заявляю я, поплотнее запахивая ворот халата. — Что на этот раз сподвигло тебя постучать посохом в мою дверь?

— Имя, сестра, имя! — провыл он картинно, протягивая вперёд руку и потрясая большой дланью. — Не, ну правда, я ж спать не могу, живём рядом, а имени твоего я не помню. Не по-человечески это как-то.

Семакин по-хозяйски устраивается на стуле, беззастенчиво шарит в пакетах, что принёс Драконов.

— О, какой добрый у тебя доктор Айболит, — чистит он апельсин и отправляет дольку в рот. — Что за пацан? Почему не знаю?

— Семакин, а не обнаглел ли ты? — руки непроизвольно в боки тянутся. Так и хочется его чем-нибудь мокрым по харе отходить.

— Нет, — хлопает ресницами Кирилл, но у меня с некоторых пор иммунитет: куда ему до Драконова! Ни в какое сравнение не идёт — раз, абсолютно не действует — два. И это успокаивает: как оказалось, организм у меня не взбесился, и не на всех самцов реагирует одинаково. Да это можно было сразу понять: при Семакине у меня и руки-ноги в порядке, я ими сейчас очень хорошо владею. — Меня Кирилл зовут, между прочим.

— В отличие от некоторых, я знаю, как зовут моих соседей, — ну, хоть покусаю, пока он почему-то решил, что я ему интересна.

— Ну, вот, — вздыхает Кирюха, — ну, что ты начинаешь? Хорошо ведь общались! Я ведь с очень чистыми и добрыми намерениями, — откладывает он в сторону апельсин, но продолжает на него коситься, словно сомневаясь, правильно ли он поступил. — Имя пришёл твоё узнать.

— Меня зовут Алла, — решаю не создавать ажиотаж на пустом месте. — А теперь шёл бы ты, Кирилл, а? У меня микробы, бациллы, обстановка нездоровая. Того и гляди, доктор вернётся. И второй раз яйцами не прикроешься.

— Не хочешь, значит, знакомиться ближе?

У Семакина лицо, как у очень борзой собаки: нос так и чует добычу, но пока не знает, как к ней подобраться.

— С чего бы такой резкий и прилипчивый интерес?

— Прозрел, — не теряется мой сосед, — озарение снизошло. Знаешь, это как идёшь по улице и бац! — яблоко на голову падает.

— Моча тебе в мозги ударила, Семакин, — сочувствую я ему. — Мой ответ «нет».

— Ну, да, конечно, — делает вид, что приуныл, Кирюха. — Удивился бы, если б ты согласилась. При таком-то красавчике рядом. Шикарный экземпляр отхватила, да?

Кажется, кто-то обожает сплетни собирать. У него даже ноздри вздрагивают от предвкушения, но я не собираюсь Семакина радовать.

— Силой я тебя, конечно, не вытолкаю, — складываю руки на груди. — Но мне кажется, адекватные люди умеют слышать и хотя бы на низком уровне принимать отказы и нежелание общаться. Я тебе прямым текстом говорю: иди вон, пожалуйста, а? И хватит уже комедию ломать.

— Ладно, — вздыхает Кирилл и поднимается со стула. — Подумаешь, принцесса на горошине. Нет бы пообщаться. Жалейкина? — тормозит он у самой двери. Я зыркаю на него уже с настоящим раздражением. Так и хочется отвесить пендель, чтобы ускорения придать. — Я ещё вернусь!

О, я знаю этот взгляд и то, что в нём мелькнуло: азарт. Кто-то не хочет понимать, что битва проиграна и дичь упорхнула.

Закрываю за Семакиным дверь и без сил падаю на стул. Это непоколебимый закон природы: стоит одному самцу покрутиться рядом, как тут же появляется ещё кто-то, кому жизненно необходимо забрать тот же приз.

Не успеваю я выдохнуть, как тут же звонит телефон. Что ж за день такой сегодня! К счастью, это отец. Папа рассказывает нехитрые семейные новости, и я расслабляюсь.

— Представляешь, Машка научилась букву «р» выговаривать! — восхищается отец. Сестре почти четыре года. Ей никак не удавалось покорить тяжёлый звук. И вот свершилось.

Я приезжаю домой редко. А с тех пор, как начала подрабатывать, перестала брать и сумки, и деньги из семьи. Не могу сказать, что я нелюбимая дочь. Они радуются мне, я тянусь к ним, но вижу, как родителям непросто. В последнее время мама болеет, сдала резко. Часть семейного бюджета уходит на лекарства.

Машка у нас поздняя — мама её в сорок пять родила. Именно поэтому соседи сплетничали, что она не сестра мне вовсе, а дочь. Роды были тяжёлыми, и вот после них мама всё никак в себя толком прийти не может. В общем, может, ещё поэтому ей не до меня было, когда я переживала сложный подростковый период.

Крокодилу Гене — старшему брату — двадцать пять. Он у нас женился недавно и «вырвался на волю», как любит говорить мама. Мы с ним оба вырвались. Кто куда. Теперь у каждого из нас — свой «уровень», и больше нет нужды перепрыгивать через какую-то мифическую планку.

Мама со мной разговаривает редко. Мы с ней не очень-то общий язык находим, зато разговоры с отцом, как и в детстве, всегда согревают сердце.

— Скучаем по тебе, — в голосе отца — искренность.

— Я тоже очень люблю вас, пап, — щедро дарю эмоции собственной души и чувствую подъём, когда наша неспешная беседа подходит к концу.

Пью лекарства, выползаю на кухню, готовлю обед и ужин. Честно говоря, изнываю от безделья: я привыкла работать, находиться в постоянном движении, и вынужденная праздность душит меня неимоверно.

Семакин выползает на кухню как зверь. Садится на подоконник и следит за мной с интересом.

— Очень вкусно пахнет, — отвечает он на мой сердитый взгляд. — Ты же добрая, Алла? Не оставишь помирать меня с голоду?

— Может, ты бы в магазин всё же вышел? — не даю ему спуску.

— Может, и вышел бы, — соглашается он. — Но у меня кризис с финансами. Надо подождать до завтра, пока добрые папа и мама не забросят деньги на карточку.

— Ты бы работу нашёл, и не нужно было бы подачек ждать, — пытаюсь учить его уму-разуму.

— Да ну, — скучнеет Кирюха, — не барское это дело — единственному сыну, продолжателю великого рода Семакиных, подработками заниматься. Я, между прочим, учиться сюда приехал, а не осваивать ряд бесполезных профессий.

— О, да, — мой сарказм способен выжечь дыру в кухонном полу. — Побираться — это по-нашему, а заработать на ужин — религия не позволяет.

— Злая ты, Жалейкина, — Семакин ничуть не обижен и не уязвлён. Толстокожие носороги, видимо, потоптались в его родословной достаточно мощно, — но добрая. Не сможешь отказать страждущему в питании. Ты не такая!

Какая я, ответить не успеваю: у меня снова трезвонит телефон. Драконов. Ухожу в комнату, чтобы не доставлять удовольствие единственному зрителю бесплатного театра.

Пока Арк говорит, я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь. А ещё в животе сладко ноет от каждого его слова. И в груди сердце тутухкает томно, с оттяжкой. Он возвращается. И это самый крутой блокбастер дня. Потому что войска ещё где-то там, на горизонте, а стены крепости дрожат и лихорадочно думают, в какой позе лучше им приземлиться, чтобы выигрышнее выглядеть, когда победитель ворвётся в нашу обитель.