47. Алла

— Это Костик, мой хороший знакомый. Работали вместе, — я объясняю сумбурно и скомканно. Спешу высказаться первой. Боюсь, что Котя ляпнет что-нибудь ненужное. Но, слава богу, Костя не Семакин. Стоит спокойно. С отцом знакомятся, руки друг другу пожимают. Я украдкой перевожу дух.

— Не жених? — у Машки губы кривятся полумесяцем вниз.

— Нет, солнце. Не все дяди женихи. Есть просто друзья.

Я поправляю ей шапку, что норовит глаза прикрыть и на нос налезть. Наш плюшевый медвежонок. Ну, хотя бы до тех пор, пока в шубке.

— Ты позволишь? — протягивает к ней руки Костя. И Маша охотно идёт в объятия незнакомого дяди. Сестра из той породы людей, кто глубоко убеждён, что нравится поголовно всем. Ни тени сомнения. Невольно вспоминаю, что это с её рождением жизнь у меня изменилась. Впрочем, Машка здесь ни при чём.

Я смотрю, как легко Котя поднимает сестру. Как уверенно прижимает к себе. Спрашивает о чём-то. Машка смеётся заливисто. Надо же. А мне показалось, он детей не любит.

— Просто товарищи по работе? — спрашивает отец очень тихо. Мы идём чуть поодаль. Разговора не избежать. Расспросов тоже.

— Да, пап. По бывшей работе. Сейчас мы к его тётке едем. Поживёте пару дней. Не пугайся только. Она после тяжёлой болезни. Я у неё что-то вроде сиделки была.

— А институт? — ведёт допрос отец. Я вздыхаю.

— Давай мы об этом поговорим на месте. Я всё расскажу.

— Мне уже не нравится наш разговор.

Мне тоже, пап, мне тоже… Но другого в меню предложить нечего. Придётся терпеть и лопать.

В машине Машка начинает петь. Весёлая щебетунья. Она ожила. Приятно видеть её ребёнком, а не той напуганной старушечкой, как в последний раз.

Украдкой наблюдаю за Костей. Спокоен как удав. Он будто переломил что-то в себе за считанные минуты, что прошли, пока мы ждали поезд. Мне снова хочется спрятаться. Избежать всех разговоров, что предстоит пережить. Больше некуда тянуть и молчать.

Я никого не обманывала, но утаивание некоторых вещей тянут за собой недопонимание. И чем больше я пытаюсь оттянуть, тем глубже увязаю в недосказанных моментах. Надо разрубить узел, но мне страшно сказать отцу, что я ушла в академотпуск, что забеременела и собираюсь рожать ребёнка.

В салоне автомобиля — тяжёлая тишина, весом в гранитную плиту. Одной Маше весело: у неё столько событий, новых лиц, впечатлений. У неё нет тайн. Ей не придётся огорчать отца.

Лика к нашему приезду подготовилась. Платье красивое надела. Оно, правда, болталось на ней, как мешок, но всё равно это куда лучше халата и ночной рубашки.

— А что случилось? — мигом оценила она наши каменные лица.

— Бабушка! — радостно завопила Машка и обняла Лику за ноги. Наконец-то сбылась её мечта: Машка грезила о бабушке, завидовала детям в садике, а тут такая возможность.

У Лики беспомощное лицо. И глаза в два раза больше, чем им положено. Моргает растерянно, то ли от шока, то ли заплакать собирается.

— Раздевайся, медвежонок. У нас есть чай и бутерброды. Творог и пирожные.

— Котик! Собачка! — машет красными варежками сестра. Какие там пирожные, когда здесь зверинец. Дома нам запрещали животных заводить. А тут комплект. Мечта всей жизни: бабушка, котик и собачка.

Пока Лика возится с Машкой, снимает с неё шапочку, варежки и шубку, развязывает шарф, отец молча тянет меня на кухню. У нас дома принято все вопросы решать там. Костя идёт за нами вслед.

— Это он дал тебе деньги? — тычет папа в Костика. — И чем, собственно, тебе пришлось пожертвовать, чтобы расплатиться?

Он не кричит, нет, но от этого ещё страшнее. А ещё смешно.

— Пап, остановись, пожалуйста, — мне жутко неудобно. Чужой дом. Костик и Лика — люди, которым нет дела до наших проблем, а тем более — до выяснения отношений, но у папы в руках «ружьё», и палит он из всех стволов, не сильно заморачиваясь, что сейчас не место и не время.

— Если ты её обидел, — грозит он Косте огромным кулачищем, — я тебе бубенцы посчитаю и пончик на морской узел завяжу!

— А у тебя есть бубенцы и пончик? — вклинивается вездесущая Машка, и я начинаю ржать. Неприлично похрюкивая, задыхаясь, потому что пытаюсь сдержаться. У Кости невозмутимое лицо. — Ты покажешь мне?

— Маша! — в сердцах выкрикивает папа, но лавину уже не удержать. За моей спиной смеётся тихо Лика. Отец багровеет и крутит шеей, пытаясь ослабить давление воротничка рубашки, застёгнутой на все пуговки.

— Пойдём, — берёт Машку за руку Лика. — Там Персик и Бастинда без тебя скучают.

— А бутерброды и пирожные? — командует мелкая вредина.

— Бутерброды мы возьмём с собой, а сладкое потом с чаем.

Лика уводит Машу и закрывает за собой дверь.

— Не смешно, — осаживает меня отец. Я вытираю слёзы. Это как сказать. — Ты мне прямо скажи: он или не он?

Я открываю рот, но Костя не даёт мне слова сказать.

— Он Алле денег не давал. Он вообще до вчера не знал, что у Аллы проблемы. Прежде чем кулаками махать, угрожать и делать ложные выводы, не мешало бы выслушать дочь.

— Я и пытаюсь её выслушать, — я редко видела отца настолько злым. Угрюмым. Он словно лет на десять постарел за несколько минут. Но то ли ещё будет.

— Вы строите догадки, она отбиваться от ваших версий не успевает. Мысли у вас — одна другой краше. Фантастику писать не пробовали?

— Костя… — зачем он его злит? Доводит до кипения? Хоть и правильно всё говорит. Я вздыхаю.

— Я готова сказать всю правду. Только не перебивай меня, ладно? И не говори, что я тебя не предупреждала.

Отец сидит, как вояка. Кулачищи на столе. Желваки пульсируют. Взгляд — проткнул бы насквозь, но я не бумага и не хлипкие доспехи.

— Деньги я заработала сама. Уборщицей в ночном клубе работала. Платили хорошо. За уборку, папа, а не за то, что ты там напридумывал. Я откладывала. Но денег не хватило. Хорошая клиника и лечение — не моя заслуга. Точнее, моя, наверное. Я продала самое дорогое — сердце своё.

Отец бледнеет и выпрямляется. Костик дёргается.

— Не в прямом смысле, нет, — спешу высказаться, чтобы навсегда закрыть эту тему. — Я… влюбилась. Но я ему не пара. Так считает его мать. В общем, это было её условие: лечение за моё исчезновение из жизни сына. Чёрт, как по-идиотски это звучит…

Я пытаюсь ни на кого не смотреть, чтобы не разреветься.

— Она разлучила нас. Но зато у мамы — лучшее лечение. В институте я взяла академотпуск, чтобы за мамой ухаживать и работать. Я беременна, пап. Но Костя здесь совсем ни при чём.

Я падаю на стул и поднимаю голову. Два изваяния передо мной. Одно сидит за столом, второе — стоит рядом. И папа, и Котя сверлят меня взглядом. Хорошо хоть не кричат.

Не знаю, что я чувствую. Но это не облегчение, когда выговорился — и гора с плеч. Мне по-прежнему тяжело. Очень.

— И что ты собираешься делать дальше, дочь? — глухо спрашивает меня отец.

Я смотрю ему в глаза. Это мой папа. Самый лучший. Тот, кто поддержал меня и помог выдержать одинокие подростковые годы. Я знаю: он и сейчас меня поддержит, когда немного очухается от моей кувалды.

— Жить, — отвечаю я так твёрдо и уверенно, как только могу. — И рожать.