Глава 42

Я! Я буду учитывать!

Я проглатываю оскорбительную, как по мне, речь этого напыщенного господина. Проглатываю противный комок, собравшийся в горле, и кидаюсь в бой.

Да, да, на амбразуру грудью.

Я отбрасываю в сторону свои помыслы о выгодном сотрудничестве с этим недотоварищем. С такими партнерами и врагов иметь не нужно.

Так что, увольте!

Общение на аристократическом подковерном языке общения, кажется, терпит фиаско. Надеялась, что у этого индюка хватит мозгов понять.

Увы!

Ну что ж, придется по-простому, по-крестьянски.

— Простите, мистер Хойн, но я не могу согласиться с вашими словами. — Чай в моей чашке давно остыл, но я стоически допиваю оставшуюся каплю, чтобы подобрать фразу поострей. — Вам сколько лет? Шестьдесят? Или семьдесят? Да из вас уже песок сыпется. — Кажется, немного перебор в выражениях, но не жалею о сказанном ни капельки. Только не сейчас. — А Аделине шестнадцати нет, она еще совсем ребенок. Вы, вообще, в своем уме? Я категорически против неравного брака. К тому же она вас не любит.

Вот так. Одним ножом сразу по всем веревкам.

У Асиния после моих слов от гнева затрясся подбородок, он, сидя за столом, оперся на трость и, вперив в меня острые глазки, шипит. В этот момент он похож на жуткую крысу.

— Мне всего лишь шестьдесят пять. И я еще мужчина. Все, что я хочу, всегда получаю, и девчонка станет моей, но теперь станет ли женой, я подумаю, скорее всего, будет моей ночной усладой, а когда надоест, отдам ее в дом утех, раз ты такая упертая… — он поправляет в ладони ручку трости и опирается на нее сильнее. Его пальцы побелели от злости хозяина. Отвлекшись на миг, Хойн продолжает шипеть: — А ферма и так скоро развалится, драконы передохнут, а земля обесценится, и я получу все задарма, за мизерный выкуп у короны пустого клочка земли… А ты… Ты будешь нищенкой и попрошайкой, а мальчишку отправят в приют на растерзание надсмотрщикам… И этот дом, он просто рухнет…

О боги! С какой ненавистью он это произносит.

Я содрогаюсь!

— Ты гляди, какой упырь! — Помощь пришла, откуда не ждали! Дульсинея облаком вспархивает со своего места и останавливается у стола. Надеюсь, что мистер Хойн ее не видит, иначе содрогнулся бы от вида черно-красных всполохов, пронизывающих туман в форме фигуры тучной дамы. Выглядит это, словно грозовая туча собирается изрыгнуть весь свой гнев. — Ринальдина, не слушай этого мерзотника, все, что он сейчас сказал, к нему и вернется. Отрекошетит и вернется! Он получит все, что сейчас сказал…

Я смотрю на сгусток праведного гнева, и в моей душе наступает покой. Волнение успокаивается, во мне будто пустота какая-то появилась. Пустота, не дающая нервничать и психовать.

А плевать! Пусть чешет отсюда и побыстрее.

— Простите, мистер Хойн, — снова перехожу на аристократический воспитанный, — но уже поздно, а в доме незамужние дамы, боюсь, что ваше появление из нашей калитки и нахождение вашей кареты под нашим домом в столь темное время суток может повлечь за собой ненужные разговоры.

Надеюсь, что он поймет, что я его, мягко говоря, просто выпроваживаю из нашего дома.

Он сидит минуту, на лице видна активная работа мозга.

Ну давай уже, рожай! Хотя тебе природой этого не дано. Это я так, иносказательно.

Наконец он приходит к решению. Это заметно по его сверкнувшим недовольством глазам.

— Ну что ж, я сделал все, что мог, остальное за вами. Даю вам ровно три дня, чтобы принять правильное решение, и если вы не одумаетесь, то я приму меры.

Ага, понятно, а правильное решение у нас только одно, твое.