Глава 6

В следующий храмовый день действительно был праздник высокого солнца. Порт украсили цветами и полосками ткани, реющими на ветру. Жители города приоделись, взяли корзинки с едой и вином и отправились в храм. А после службы – в рощи и цветники вокруг города. Считалось хорошим делом провести этот день на свежем воздухе, среди деревьев и цветов, а вечером разжечь костер, продлевая самый длинный день в году.

Гулять шли семьями, но очень много было и парочек – считалось, что помолвка, заключенная в этот день, приведет к свадьбе осенью, и это сулит молодым сытую жизнь.

С утра я страшно нервничала, дважды поменяла блузку, трижды перешнуровала корсаж и пять раз переплела косы. Наконец в нашу каморку под крышей заглянула нарядная сеньора Агостина. Старушка ловко выхватила у меня гребень, сама заплела мне затейливые косы, а потом повязала голову лентой.

– Это зачем? – удивилась я. У нас на острове ленту так повязывали незамужние девушки, чтобы придерживать распущенные волосы. Но у меня сейчас все туго заплетено, ни волоска не выпадает!

– А как ты цветок будешь в волосах крепить? – спросила меня хозяйка таверны.

– Цветок?

– Все незамужние девушки сегодня выйдут на улицу с лентами. Парни будут дарить цветы. Если есть цветок в прическе, значит, есть и парень. Да и по цветку судят, каков кавалер и как к сеньорите относится!

Я только хлопала глазами, а сеньора продолжила объяснять:

– Магнолию называют «песней любви», если парень ее подарил, значит, любит. Ирис означает уважение, деньги, приглашение стать метрессой.

Я дернулась, но старушка потянула меня за косу и принялась перечислять другие значения цветов.

– А роза? – спросила я, вспоминая тяжелые темно-красные цветы, которые росли под маминым окном. Их почти черные бархатистые лепестки добавляли в особое вино, которое дарили на свадьбу молодоженам.

– Роза, роза… Это от цвета зависит. Белая – нежность, желтая – ревность, розовая – первая любовь, алая – страсть.

Я вздохнула:

– Если вдруг подарят цветок, приду к вам спрашивать, что это означает, сеньора.

– Ох, малышка, – покачала головой сеньора Агостина, – ступай, повеселись, тебя уже ждет сеньор Драго!

Идти было страшно, но шустрая старушка подталкивала меня в спину и ворчала, так что я просто сбежала от нее вниз.

Терцо стоял у входа в таверну. Плаща не было. Зато была рубашка из тонкого льна, вышитый шелком полукамзол, штаны из тонкой замши и мягкие сапоги с щегольскими подковками. В руках сеньор Драго держал шляпу с одним красивым пером. Увидев его таким нарядным, я слегка смутилась, но тут же вспомнила свой зарок и быстро прошептала про себя: «Пусть моя семья найдет меня»!

– Сеньорита Иоланда! Вы стали еще прекраснее! – Терцо слегка поклонился, отставив ногу, а потом вынул из шляпы и протянул мне небольшой букетик лиловых роз… Лиловых! Я никогда таких не видела, и, судя по восторженному вздоху, госпожа Агостина тоже.

– Рада встрече, – я присела в ответном реверансе, не торопясь принимать букетик.

Меня опередила хозяйка таверны:

– Ах, сеньор, где вы раздобыли такую красоту? Впервые вижу розы такого оттенка!

Терцо слегка смутился, а старушка уже выхватила у него букетик и одним движением заправила его за ленту на моей голове: – Изумительно! Айоланда, тебе очень идет! А теперь ступайте, дети мои, повеселитесь!

С этими словами шустрая старушка сунула мне в руки тяжелую корзину с припасами. Терцо немедля ее перехватил и вручил моей хозяйке полновесный серебряник – за такую монету можно было две таких корзинки собрать и еще пообедать у нас на сдачу. Сеньора Агостина расцвела, подмигнула мне и принялась торопить Томазо и Марцеллу – в храме уже звенели колокола, приглашая на праздничную службу.

Мы с Терцо, держась на некотором расстоянии друг от друга, отправились вслед за соседями на храмовую площадь. Вот когда я пожалела, что отказалась от одежды, принятой на моем острове! В обычные дни девушки ходили с распущенными волосами, собранными лентами, а вот в храмовые дни на голову накидывали покрывало. Очень удобно было наблюдать за окружающими, прячась за краешком плотной ткани.

В неловкости мы дошли до храма и встали в уголке среди других людей. Вскоре подошли Марцелла, Томазо, госпожа Агостина и прочие работники таверны. Рядом стояли хозяева и работники мелких лавочек и мастерских, их жены, дети, зятья и невестки – практически все обитатели холма, на котором стоял храм. И все они смотрели на розы в моих волосах! Обсуждали, шушукались. Кто-то радовался, кто-то посмеивался, были и те, кому такое внимание сеньора Драго не понравилось – он очень выделялся в толпе этих простых людей, пусть и принарядившихся к празднику.

Я смотрела в землю, слушала пение хора и чувствовала себя неловко. Однако сеньор Терцо нашел мою ладонь и осторожно сжал, а потом склонился и шепнул:

– Еще немного, прекрасная сеньорита, и мы сбежим туда, где тихо и красиво!

Я вздрогнула – неужели мои мысли написаны у меня на лице?

– Я тоже устал от взглядов и шепотков, – добавил сеньор Драго, не выпуская моей ладони.

Через час мы вместе с толпой вышли на площадь. Все тут же стали разбиваться на маленькие компании, договариваться, кто куда идет, перебирать припасы для пикника и шумно сожалеть о том, что взяли мало вина или сыра. К нам подбежала Марцелла, но ее перехватила госпожа Агостина, спросив что-то про цветок в прическе. Я воспользовалась моментом – схватила за руку сеньора Терцо и шепнула:

– Бежим!

Он не растерялся, и мы вдвоем скатились с холма по тропинке, ведущей в рощу.

– А зачем мы бежали? – наконец поинтересовался молодой человек, когда мы остановились в тени олив.

– Я… немного устала от людей, – призналась я. – Хочется провести день тихо.

Терцо на секунду задумался, потом вдруг поднес мою руку к губам и легонько коснулся поцелуем пальцев:

– Я счастлив, что вы решили разделить свое уединение со мной.

Это было… как-то слишком быстро и пугающе близко, но мне не хотелось портить этот день. К тому же сеньор Терцо был невероятно деликатен. Мы прошли через рощу и вышли на скалистый обрыв, поросший пиниями. Отсюда можно было любоваться морем, находясь в кружевной тени деревьев. Здесь остро пахло нагретой солнцем хвоей, солью и водорослями. Ветерок качал ветки, принося прохладу, и здесь было удивительно тихо для портового города.

Мы выбрали местечко в тени, постелили большую полотняную салфетку и разложили припасы. Госпожа Агостина не поскупилась – лепешки, зелень, кусок окорока, сыр, вяленые фиги, кувшин вина, сладкие «лепестки» с апельсиновым мармеладом и горсть маринованных оливок – все, чтобы отлично провести время, никуда не торопясь.

Терцо смотрел на эту простую еду с интересом. Мясо в прибрежных тавернах подавали редко – дорого. Сыр привозили с ферм, и он тоже не отличался дешевизной. Муку, масло, фиги – все везли из долин с пахотной землей, поэтому все это было праздничной едой, ведь земля у моря была скудной. Зато щедрым было море. В таверне каждый день подавали фритту – жареную рыбную мелочь, ракушки, крабов, большие куски рыбы, запеченные на огне, и густой рыбный суп из голов, хвостов и плавников, загущенный жареной кукурузной мукой. Я привыкла к такой еде на острове и не жаловалась, но мясу, сыру и хлебу очень радовалась.

Некоторое время мы с сеньором Терцо ели, глядя на море. Я сразу взяла лепешку, нарезала туда мяса, сыра, добавила зелени, оливок и с удовольствием ела, запивая вином. Грубо, неделикатно, но мне почему-то не хотелось сейчас деликатничать и следовать правилу «девушки, клюющей, как птичка». Терцо ел иначе. Он брал маленькие кусочки того, сего, отпивал маленькие глотки вина, отламывал лепешку и, как мне казалось, не насыщался, а просто дополнял прекрасный вид вкусом продуктов.

Когда я насытилась, он сказал, что вид из этой бухты напоминает ему картины великого художника Дзарелли, а тени пиний на песке похожи на акварели другого художника – Фрабондо.

Я вспомнила, что видела работы Фрабондо в альбоме у матушки, и согласилась. Заодно прочитала стихотворение Баскаччо, написанное под одной из картин. Терцо удивился, обрадовался и сказал, что очень любит песни Баскаччо, и жаль, что мы не захватили гитару.

В итоге мы тихонечко спели нежную и протяжную песню «Шум моря», потом на ум пришла «Игривая морячка», и закончили случайный концерт разухабистой «Стучат кружечки» с лихим посвистом и криками «Эй-эй»!

Потом мы подремали в тени пиний – жара навалилась такая, что и шевелиться не хотелось. А когда снова стало прохладнее, доели обед из корзинки и медленно, нехотя, двинулись обратно.

Мне казалось, я на минуту вернулась в свою прежнюю жизнь – туда, где было тепло и радостно. Где не было страха перед будущим и горького одиночества. Желая задержать это ощущение, я шла медленно, выбирая самые длинные тропинки, поддерживая легкую беседу о погоде, урожае апельсинов и уловах рыбы. Через некоторое время я поняла, что сеньор Терцо тоже не спешит – идет рядом, позволяя опираться на его руку, смотрит на меня теплым, внимательным взглядом, словно мы и правда пара, а не подавальщица и благородный господин.

Мы прошли через рощу, спустились к морю. На причале и на берегу у воды было множество людей. Уже зажигались костры и факелы, звучала музыка, начинались танцы. Мне хотелось потанцевать. «Жареная рыбка» была простой едальней, музыка у нас звучала редко, а ведь сейчас лето, и можно плясать прямо на толстых плахах причала или на большом плоском камне у воды!

– Сеньорита Иоланда, – голос Терцо прозвучал мягко и ненавязчиво, – вы позволите пригласить вас на танец?

Я обрадовалась. Сеньор поставил пустую корзинку возле музыкантов и потянул меня на причал, густо освещенный факелами. Мы кружились так, что огоньки слились в единую линию. Кажется, я смеялась, хлебнула вина из кувшина и снова кружилась, а потом очнулась у двери таверны. Терцо склонился надо мной, прижался лбом к моему лбу и прошептал:

– Сеньорита Иоланда, спасибо за прекрасный вечер! – потом он легонько, будто стрекоза над озером пролетела, коснулся поцелуем моих губ и, обхватив за талию, чтобы земля не кружилась под ногами, повел к двери: – Сеньора Агостина, как и обещал, я привел сеньориту Иоланду до полуночи!

Хозяйка таверны строго на меня посмотрела и благожелательно кивнула:

– Доброй ночи, сеньор!

Я, стараясь не качаться, как утлая лодочка на волне, подошла к лестнице на второй этаж, где меня настигло ворчание сеньоры:

– Даже цветы не помял! Что это за кавалер такой?