Глава 8

Лето пролетало яркой птицей, а я все крутилась между столов. К храмовому дню так уставала, что после службы уходила в рощу и засыпала в тени деревьев, набираясь сил. Марцелла хихикала, уверяла, что я привыкну, звала с собой на рынок или на пирс – танцевать, но я предпочитала прогулки в роще.

Сеньор Терцо так и приходил в «Жареную рыбку» каждые три дня. Ел, сидя в любимом углу, а потом рассказывал мне что-нибудь интересное. Иногда приносил свиток с красивым рисунком или со стихами. Меня от его визитов охватывала тоска – я ведь тоже когда-то читала стихи, рисовала красивые виньетки и не расставалась с книгой в свободное время. Увы, сейчас его было так мало!

Сеньор Ширро тоже заглядывал – обычно в самый наплыв посетителей. Смеялся, шутил, покупал вино и фритту и так полировал меня взглядом, что уже и посетители это заметили и начали подшучивать. Однажды меня так все это разозлило, что я заявила сеньору, что больше к нему не подойду. Он обиделся, как капризный ребенок – надулся, подвигал бровями, а потом вдруг спросил:

– Здесь не подойдешь, а на прогулку в храмовый день сходишь?

Я удивилась и неопределенно пожала плечами – тратить свой единственный свободный день на мужчину не хотелось, но сеньор сказал, что знает красивый ручей, на берегу которого растут магнолии, поклялся, что ничего неприличного за этим не стоит, и я согласилась.

В ближайший храмовый день Ширро явился в «Жареную рыбку» в абсолютно новом облике. Вместо матросской робы на нем была рубашка из тонкого полотна, камзол без рукавов, широкие, по последней моде, штаны и ловко сидящие по ноге сапожки, которые я приметила в первый раз, только теперь они были начищены и блестели от масла. Образ столичного франта несколько портили шейный платок, который матросы обычно повязывают на голову, чтобы на волосы не накапала смола с канатов, и висящий на поясе меч. Ножны были потертые, явно очень старые, но ухоженные.

Без меча как без рук? Или молодой господин опасается, что встретит нежданных гостей на прогулке по провинциальному городку?

В ответ на мой молчаливый вопрос Ширро запустил пальцы в волосы на затылке и улыбнулся с видом нашкодившего ребенка, не пытающегося уверять, что больше так не будет:

– У меня отменная и одновременно прескверная удача! Уже сбился со счета, сколько раз я был на волосок от смерти.

Я вздрогнула, и Ширро поспешил исправиться:

– Но всегда оставался жив! – потом он улыбнулся и спросил: – Я уже рассказывал, как случайно стал капитаном пиратского корабля?

Я удивленно подняла брови, в ответ Ширро начал увлекательный – и даже по большей части правдоподобный – рассказ о своих приключениях. Шагая в ногу, мы неспешно двинулись к храмовой площади.

После службы я подошла, чтобы выложить принесенные в корзинке лепешки и апельсины на жертвенный поднос. И на душе полегче станет от доброго дела, и обитателям храма будет приятно. Ширро удивленно хмыкнул, поняв, что я намереваюсь сделать, огляделся – и оставил меня в небольшой очереди благообразных тетушек и сухоньких старушек, шепнув, что скоро вернется.

Через несколько минут я снова вышла под яркие солнечные лучи, оглядываясь по сторонам. Куда убежал этот сорвиголова?

За спиной послышалось вежливое покашливание, я обернулась – и чуть не уткнулась лицом в пузатый кувшин, который молодой сеньор осторожно прижимал к груди одной рукой. Во второй Ширро держал кулек промасленной бумаги, источающий аромат свежей выпечки и специй.

– Простите, сеньорита, что не подумал сразу, – подмигнул мне сеньор, – добыча еды – дело мужчины.

Я в ответ улыбнулась и позволила сгрузить припасы в опустевшую корзинку.

Торопясь обогнать полуденную жару, мы довольно быстро вышли из города. Под сенью деревьев дышалось легче, разговор лениво перетекал с формы облаков на страны, из которых быстрее всего можно добраться в Батари при нынешнем попутном ветре; на отличие пелийских тканей от гирейских; и на презабавную историю о том, как Ширро однажды пришлось участвовать в питейном соревновании с торговцем шерстяными тканями.

Я приглушила сияние его самодовольства, объяснив, что северяне имеют низкую терпимость к алкоголю и обыкновенно быстро пьянеют; у них и выпивка вся слабая, не чета южным винам. Ударившись в воспоминания, я пересказала несколько эпизодов из моего прошлого – менее увлекательных, чем приключения Ширро, но молодой мужчина все равно внимательно слушал и даже задал парочку вопросов. Мне было чуть-чуть больно вспоминать наши виноградники, террасами спускающиеся к морю, отца, маму, сестер и братьев, но мне нужно было поделиться этим.

Рассказывать о своей семье, не стесняясь показаться выскочкой среди работниц «Жареной рыбки», имеющих почти без исключения скромное происхождение, было приятно.

Время текло незаметно. Мы пришли к ручью: темная вода с тихим журчанием скользила по камням, обрамленная пышными зарослями травы и лесных цветов. Ветки магнолий склонялись к воде, сияя белоснежными, будто восковыми, цветами. Я ахнула, любуясь красотой, шагнула вперед и… Ширро едва успел поймать меня за руку. Оказывается, берег тут был топкий и не очень чистый, но в густой тени кустов я этого не заметила. Вытащили меня вовремя, но я успела промочить край юбки, испачкать туфельки и чулки. Жарким летним днем липкая грязь начала быстро высыхать, превращаясь в неприятную коросту. Я поморщилась, огляделась и сказала:

– Мне нужно прополоскать туфельки, нет ли тут удобного камня, чтобы присесть у воды?

Ширро подхватил меня за талию, одним прыжком пересек ручей и повел куда-то выше по течению, многословно извиняясь:

– Простите, сеньорита, магнолии цветут здесь, потому что им нужна жирная, влажная земля, а с верховьев приносит немало мусора, который оседает здесь. Я обещал показать вам магнолии, вот и привел сюда, там, выше, есть удобное местечко!

Поставив меня на землю, он схватил меня за руку и потащил в обход магнолий. Через десяток минут активного почти бега я увидела небольшую запруду – ручей перекрывала каменная стенка, похожая на гребень, зубьями вверх. Вода тут замедлялась, скапливалась в выложенной камнем чаше и после нехотя убегала вниз уже не полудюжиной мелких ручейков, а одним неторопливым потоком.

На краю запруды были выложены большие плоские камни, на которые удобно было присесть, чтобы прополоскать чулки и ноги.

– Отвернитесь, сеньор Ширро, – попросила я.

Мужчина усмехнулся, но встал ко мне спиной.

Я быстро подобрала юбку, развязала ленты и стянула туфельки и чулки. Погрузила ноги в чистую холодную воду. В такую жару это было очень приятно. Посидела минутку и взялась выполаскивать грязь из ткани. Потом разложила чулки и туфли на камнях, там, где их согревало солнце – пусть скорее высохнут.

Между тем я совсем забыла про Ширро – бродила по отмели, подобрав юбку, чтобы не замочить, раскладывала чулки, а хитрый сеньор стоял себе тихонько в тени оливы и любовался. А когда я снова села на камень, чтобы вымыть грязь, застрявшую между пальцев, большая теплая ладонь обняла лодыжку:

– Позвольте вам помочь, сеньорита! – заявил Ширро, улыбаясь, как заправский соблазнитель.

Я дернулась от неожиданности, а сеньор медленно и тягуче погладил мою ногу, плеснул водой, провел длинными сильными пальцами по стопе, и вот тут с меня словно спало заклятие немоты!

– Что вы делаете? – спросила я дрожащим голосом. – Уйдите!

– Иоланда, вы так прекрасны, неужели откажете мне в такой малости? – насмешливо сказал Ширро, и его рука поползла выше – под юбку.

Во мне все вспыхнуло яростью, и я изо всех сил толкнула наглеца, забыв о том, что по привычке надела на талию пояс-артефакт! Получилось очень-очень сильно, моя ярость, помноженная на силу, вложенную магией, привела к тому, что Ширро не просто отстранился – он отлетел в сторону, прокатился по камням и свалился в воду! Вскочил, гневно отбрасывая со лба длинные пряди, и уставился на меня желтыми от ярости глазами. Боевой кот, угодивший в лохань для стирки, да и только! Я не выдержала и засмеялась. Сеньор еще раз фыркнул и полез из воды, чтобы разложить на камнях мокрую одежду. На этот раз деликатно (и честно!) отворачиваться пришлось мне.

Часа два, пока сохли вещи, мы просидели спина к спине – ели лепешки, запивали разбавленным вином и болтали. Холодная вода остудила горячую голову, и сеньор Ширро снова стал обычным веселым малым, и мне хотелось в это верить, но где-то внутри все же поселился червячок опасения. Несмотря на дружелюбную болтовню, я решила больше не оставаться с мужчинами наедине – даже на прогулке или в храме. Мало ли что им придет в голову?

Когда солнце стало клониться к закату, а одежда высохла, мы оделись и вернулись в Батари. Сеньор Ширро еще раз попросил у меня прощения и ушел.

А через три дня явился в «Жареную рыбку» с роскошным фингалом на физиономии! Я чуть поднос не уронила, разглядев в прохладном полумраке утра этакую «красоту».

– Сеньорита Иоланда, – сеньор понимающе усмехнулся, видимо, не одна я пугалась огромного фиолетового пятна на пол-лица. – Я приношу вам свои извинения за свое недостойное поведение. Прошу меня простить и не держать зла.

Я сжала покрепче поднос, который держала в руках, и так же чопорно ответила:

– Я принимаю ваши извинения, сеньор, прошу вас больше к этому не возвращаться!

Ширро съел порцию супа с ракушками, фритту и лепешку с сыром и ушел, посвистывая.

– Больше мы его не увидим, – грустно сказала Марцелла, выскочившая из кухни глотнуть свежего воздуха.

– Почему ты так решила? – удивилась я.

– Мужчины никогда не возвращаются туда, где им пришлось извиняться, – вздохнула многоопытная наша сердцеедка. Я посмеялась и забыла.

Однако Марцелла на этот раз оказалась права – миновал самый жаркий месяц лета, пришел месяц сбора урожая, а сеньор Ширро больше у нас не появлялся. Сеньор Терцо тоже куда-то пропал. Но мне, если честно, некогда было думать об этих странных мужчинах. Сеньора Агостина была рачительной хозяйкой и отправляла нас на помощь в виноградники и рощи с тем, чтобы мы приносили в таверну корзины оливок и гроздья ягод. Оливки мариновались в погребе, в удобных каменных и деревянных бочках, виноград ранних сортов сушили на крыше, превращая в изюм, а поздние сорта прятали в погреб, чтобы подавать к дорогим заказам.

Я так уставала в это время, что абсолютно не обращала внимания на посетителей. Даже на пирс не бегала – сил не было.

Однажды я, как обычно, разнесла заказы, собрала грязную посуду, протерла столы и отдыхала, прислонясь к стойке, и вдруг ко мне подошла Марцелла. Кухарок на сбор урожая не отправляли – они занимались им на кухне, варя огромные котлы маринада и перебирая фрукты. Наверное, поэтому у Марцеллы еще оставались силы на болтовню.

– Эй, Айоланда, – она толкнула меня в бок, и я поморщилась – все тело ныло от усталости. – Ты не замечаешь, а вон тот сеньор за угловым столиком уже второй раз приходит и с тебя глаз не сводит!

Я безразлично посмотрела туда, куда кивком головы указала Марцелла – в тот самый угол, где любили усаживаться сеньоры Терцо и Ширро. И чем им тот стол приглянулся? Темнотой? Там действительно сидел сеньор самой благородной наружности. Его очень светлые длинные волосы были собраны в косу, воротничок шелковой рубашки сиял белизной, а темный камзол был такого качества, что даже в полумраке таверны становилось понятно – сюда заглянул не простой житель Батари.

Мне было все равно. Я отвернулась, а Марцелла не унималась:

– Он госпожу Агостину про тебя расспрашивал, Томазо монету дал, чтобы он рассказал, как давно ты тут служишь и ходят ли мужчины к тебе наверх!

Вот тут у меня запылали уши. После того неприятного момента у ручья с магнолиями я вообще старалась держаться подальше от всех и никогда не снимала пояс-артефакт.

– И что ответил Томазо?

– Чистую правду, – пожала плечами Марцелла, – что в нашей таверне все девушки работают только тем, кем работают, а что происходит за дверями, его не касается.

Мне было не слишком приятно слышать такой намек, но я знала, что Кора и Айда – другие подавальщицы – иногда гуляют с моряками за деньги, но только не в таверне. Госпожа Агостина никогда не позволяла ничего такого в «Жареной рыбке»!

Тут, к счастью, меня позвали к другому столу, и я пошла принимать новый заказ, но все равно где-то в глубине меня беспокоил чересчур пристальный взгляд незнакомца.