Глава 15

— И потом вот этак поворачиваешь и сразу разбиваешь, поняла?

Обычно, когда Вера Львовна на кухне, я туда стараюсь не показываться, справедливо считая, что бабе возле плиты мешать нельзя.

Но сейчас прямо торможу, потому что до маразма старой перечнице, как мне до Пулитцеровской премии, разговаривать сама с собой она никогда стремилась, а, значит, кого-то там сейчас жизни учит.

И я даже, блять, знаю, кого.

Учитывая, что в прошлый раз общение Драконяши с Верой Львовной принесло мне пустой бар и гребанную редисочку со сметанкой, то сейчас стоит поторопиться и разогнать этот ведьмовский шабаш, а то потом поздно будет…

— Да не торопись ты, дуреха, — цокает Вера Львовна, — вот… Скорлупу уронила… Ничего, ничего… Вот потому и надо яйца мыть перед тем, как готовить, а то мало ли, куда куски полетят…

— Какого х…, кхм… то есть, доброе утро, Вера Львовна, — спохватываюсь я, припоминая, что моя домработница не любит мат. Издержки бывшей профессии. В ее присутствии, как гласит легенда, даже бывалые урки литературным языком разговаривали.

— Доброе, Антошенька, доброе, — Вера Львовна, не иначе пересмотрев русских народных сказок по телеку, сегодня выгуливает образ деревенской бабушки, доброй и сладкой. Вон, платочек нацепила, да бусы красные… Цирк, да и только. — Долго спишь. А мы тут тебе омлетик белковый стряпаем… Да, Валечка?

— Да, — солидно кивает Драконяша, старательно взбивая венчиком белки в миске.

— А нахер… То есть, почему руками? — удивляюсь я, — вон, комбайн же…

— Так в комбайне без души, Антошенька, — поет старая перечница, окончательно войдя в образ доброй старушки. Так посмотрит кто со стороны и не поверит, что у нее наградной ствол с собой. Да не в сумке, а на на теле где-то. И извлекается он моментом. Моргнешь неловко, а у тебя уже дыра в башке… Сам бы не поверил, да видеть довелось как-то.

— Угу, — еще более солидно поддакивает Драконяша, от усердия высунув кончик языка. Розового. Остренького. Завлекательного.

Моргаю на эту картину, торопливо отворачиваюсь, прикидывая, как бы слинять беспалевно.

Понятное дело, что тут мне нихера не светит.

Этот шабаш не разгонит даже ОМОН.

— А где крыснюк? — интересуюсь я, не видя мелкую псину рядом и закономерно опасаясь, что он в этот момент чего-то нехорошее утворяет с моими вещами. Опять.

— А Жорик косточку грызет, вон там, — кивает Вера Львовна в угол кухни, я смотрю и в самом деле наблюдаю боевого таракана. В этот раз у него прямо крупная победа — здоровенная мозговая кость, размерами явно в полтора раза превышающая самого Жорика.

Он оседлал ее, улегся сверху и увлеченно грызет.

Бляха, надеюсь, ему ее надолго хватит, и интерес к моей обуви и технике пропадет.

Хоть выдохну чуток.

Хотя, стоп…

— А где его ошейник?

— Сняли уже, он не разлизывает ушиб больше.

Черт…

Обидно.

Так было смешно его на голову ставить в нем.

Разворачиваюсь и ловлю на себе внимательный взгляд Драконяши. Она перестает взбивать белки и смотрит на меня, вскинув одну бровь и явно понимая, о чем я сожалею.

Ощущение, будто меня видят насквозь, нихера не радостное. Настораживающее. Потому что, одно дело, когда умудренная опытом работы в ментовке Вера Львовна меня, как книгу открытую, читает, ей положено. А другое — мелкая шмакодявка, у которой в башке только пустота и нитка, чтоб уши не отвалились.

— Ладно… Ты, вроде, мне правки обещала, — делаю я попытку вытащить Драконяшу из-под разлагающего влияния Веры Львовны.

Валя перестает двигать венчиком, смотрит на меня с надеждой и опаской.

Ну да, я иду на примирение, коза длинноногая.

Цени это.

Первый иду, первый!

Потому что достало все уже.

Прошло два дня после моего феерического проеба из-за словесного недержания и ее побега.

Всё это время мы не общались, не сталкивались даже в доме. И ее крысу я не замечал за непотребными делами.

Пару раз, не скрою, хотелось пойти… Извиниться, что ли… Хотя, вообще в душе не ебу, за что.

Но, как говорят французы, если женщина виновата, попроси у нее прощения…

Вот и я собирался. Но потом находил у себя яйца и передумывал.

Драконяша, судя по всему, тоже не рвалась.

Или рвалась, но не показывала.

Хотя… Может, остыла? Но зачем тогда так выбивала себе это право, залезть своими лапками в мои тексты?

Короче говоря, думал я об этом много, писал все два дня плохо, больше размышлял, спал, отгавкивался по почте от наседающего со сроками Витали и от ребят, которые хотели меня на какую-то выставку в центре.

Типа, авторграфы пораздавать, в движе поучаствовать.

Дуплили они меня с Виталей с двух сторон, ну и нарвались в итоге.

Прям с утра сегодня.

Я взял и согласился. И, судя по ошеломленному молчанию везде, кое-кто не рассчитывал на это. Ну вот пусть теперь попрыгают… Я им сейчас еще и райдер выкачу страниц на пять. По-божески, я же не Киркоров.

И вот сейчас, глядя в зажегшиеся радостью глазки Драконяши, думаю, что, наверно, зря так долго тянул… Она, может, такая же бестолочь, как и я. Накосячила и боялась подойти.

— Да, — кивает она с готовностью, — да, конечно!

— Ну иди… Там комп врублен, я его распаролил, глянь, чего набил…

— Ой… Иду! Вера Львовна… — оборачивается она к домомучительницу, складывает молитвенно лапки на груди.

— Иди, конечно, Валечка, иди, я сама тут… — напевно соглашается Вера Львовна, ждет, когда Драконяша, радостно крутя жопкой, свалит из кухни, а затем переводит на меня жесткий взгляд, — а ну, иди сюда, Антошенька…

Ох, бля…

Попал я, судя по тону. Сейчас допрос с применением убедительных мер второй степени будет…