ГЛАВА 6

Он прилетел к концу недели, как и обещал. Я приняла его с растерянностью и внутренним трепетом. Потому что искренне посчитала, что Ромин приезд что-то означает. Что-то серьёзное, перемены, решения. Я смотрела на него и старалась рассмотреть в его глазах, в серьёзном выражении лица то, о чем он мне не говорит. О чем не рассказывает, то, от чего пытается уберечь. И вместо очередного вопроса на тему: «Для чего ты приехал?», я спросила:

– Ты приехал ко мне?

Федотов смотрел на меня, и улыбаться не спешил, даже в его глазах я не видела привычной насмешки. Он показался мне серьёзным и сосредоточенным на том, что в данный момент происходит с нашими жизнями. Кивнул.

– Я приехал к тебе.

Не знаю, что со мной тогда случилось. Оглядываясь назад, в тысячный раз пытаясь проанализировать наши с ним странные отношения, я каждый раз прихожу к выводу, что вот та минута стала решающей. Если бы я в тот момент его не приняла, если бы усомнилась в его словах, скорее всего, другой попытки не было бы. Или, по крайней мере, до неё прошло бы достаточно много времени, я стала бы взрослее, мудрее, вдумчивее. Но тогда всё решилось так, как решилось. Рома появился на пороге моей лондонской квартирки, совершенно крошечной, в старом доме без лифта, а он появился, с чемоданом, и в моей душе, в моём сознании в тот момент рухнули все преграды. Я сдалась, и, наверное, это было понятно с одного взгляда на мою взволнованную физиономию, потому что Федотов просто переступил порог, притянул меня к себе и поцеловал. Он меня поцеловал, и я заочно поверила во все, что он собирался мне сказать. Так долго сдерживать свои чувства, эмоции, так долго ждать знака, поступка, слова, я поневоле отдалась невероятному чувству облегчения.

Я не могла себя винить за то, что поверила ему. Не могла себя казнить за то, что мне так сильно хотелось верить. За то, что любила его. Мне едва исполнился двадцать один год, и, сказать честно, это были едва ли не первые мои серьёзные отношения. До этого были свидания, встречи, влюблённости, первый опыт, в том числе, сексуальный, но всё это казалось настолько далёким, настолько несерьёзным, особенно рядом с Ромой. Давно прошедшим, глупым и наивным. А тут взрослый мужчина, знающий, чего он хочет, и не спрашивающий у меня разрешения на свои поступки. Я наблюдала за ним, пытаясь уложить в своей голове тот факт, что этот мужчина теперь мой.

Он ведь мой?

Я никак не могла в это поверить.

Я склоняла голову к его груди и так замирала, слушая, как бьется его сердце. Чувствовала мужской запах, жар, исходящий от его кожи, привыкала прикасаться к нему, целовать, когда захочу. Те первые недели вместе, что мы провели в Лондоне, были самым счастливым временем в моей жизни. Я не узнавала себя, я не узнавала мир вокруг, казалось, что даже солнце отныне светило как-то по-особенному, так, как я не замечала, не понимала раньше.

– Пообещай мне.

Я подняла голову от его груди, лежала обнаженная, прижимаясь к его телу, мысленно до сих пор пытаясь принять невероятные перемены, произошедшие в моей жизни.

Я посмотрела Роме в лицо. Спросила:

– Что?

Он поднял руку, провел ладонью по моему лицу, сгреб мои волосы в кулак, но не потянул, а замер так.

– Пообещай, что ты никогда не уйдешь от меня. – Я смотрела на него молча и улыбалась. Не знала, как мне выразить то, что я чувствую в данный момент, рядом с ним. Не понимала, как он даже спрашивать о подобном может, какие-то клятвы требовать. Неужели по моему дурному, влюбленному взгляду не ясно, что я вся, до самой последней глупой мысли в голове, принадлежу ему? А Федотов всё повторял: – Пообещай.

– Обещаю, – проговорила я. Затем снова легла, обхватила его руками, зажмурилась от дурного счастья. Пожаловалась: – Как ты можешь такое говорить?

Он гладил меня, по волосам, по голой спине, и я понимала, что о чем-то думает, что-то его беспокоит. Рома хмурился время от времени, его взгляд цепенел, и я понимала, что в такие моменты он обдумывает дальнейшие шаги. Я тоже их обдумывала, со страхом, но пыталась предположить, что ждет меня по возвращению в Москву. Представляла все гневные речи, что мне придется выслушать, все осуждающие взгляды, что придется стерпеть. Никто из семьи отца не звонил мне в течение недели, а это о многом говорило. Наверняка, я в их глазах настоящая предательница. Особенно для Али…

– Ты не должна об этом думать, – нашептывал мне Федотов. – Я всё решу, солнышко. Не переживай. Твоя задача – делать нас обоих счастливыми. Ты слышишь?

– Альбина плакала? – спросила я в какой-то момент. Если честно, мне понадобилось достаточно смелости, чтобы задать Роме этот вопрос. Первая неделя вместе пронеслась, как сон. Мы практически не расставались, Федотов лично отвозил меня на курсы на такси, после встречал, мы гуляли по Лондону, ездили в пригород, обедали и ужинали в колоритных английских ресторанчиках и пабах, ходили по магазинам, покупали смешные сувениры, и я боялась любым словом спугнуть неожиданно свалившееся на меня счастье. Моё сердце, кажется, переставало биться каждый раз, когда Ромка останавливал на мне свой внимательный взгляд. Он порой замирал, смотрел на меня, как я смеюсь или дурачусь, или просто смотрю вдаль, или торопливо болтаю о каких-то глупостях. Затем подходил и целовал меня, и мне казалось, что в его поцелуях настоящее чувство, без сомнения любовь. Ведь, если любви нет, то для чего тогда мы так поступаем с близкими людьми, ради чего идем на предательство? Я готова была повторять и повторять ему: люблю, люблю, люблю…

– Альбина? – переспросил Федотов, вроде удивившись моему вопросу. – Когда?

– Когда ты с ней говорил, – аккуратно уточнила я. Наблюдала за ним. Ромка брился перед зеркалом в ванной комнате, стоя в одном полотенце, а на меня посматривал через зеркало.

– Настён, твоя сестра – актриса. Я научился не доверять её слезам.

Я невольно нахмурилась.

– Что ты хочешь этим сказать? Вы спокойно поговорили? Она согласилась на развод?

Федотов смотрел на меня через зеркало. Долго смотрел. После чего спокойно кивнул, а мне сказал:

– Мы обо всём договорились, не переживай.

Я присела на маленький пуфик у двери в ванную. Впервые всерьёз задумалась о том, что меня ждет дома, у меня даже в груди похолодело, если честно.

– Меня все возненавидят, – сказала я, выдавив из себя горестную улыбку.

Он обернулся. Переспросил:

– Кто?

– Аля. И отец, и бабушка. А Елена уж точно. Она меня и без того не слишком жалует.

– Глупости, – перебил меня Федотов. Подошел и прижал мою голову к своему голому животу. Запустил пальцы в мои волосы. И повторил: – Тебе не надо об этом думать. Мы же с тобой договорились: отныне ты думаешь только о нас с тобой. Да?

Я молчала, но понимала, что он ждет от меня ответа, и, в конце концов, согласно кивнула. Тогда я была на всё согласна. До сих пор помню то одуряющее чувство любви и нежности, которое я испытывала к этому человеку. Как иногда говорят: белый свет в глазах померк. Именно это со мной и происходило.

Мне нравилось быть рядом с Ромкой. Нравилось смотреть на него, наблюдать, слушать его голос. Я млела от мысли о том, что могу подойти к нему в любой момент, обнять, поцеловать. А ещё больше от мысли, что имею на это право. Я имею право на этого мужчину! Мне хотелось кричать об этом, поделиться с кем-нибудь, но делиться было не с кем. Не было ни одного близкого мне человека, которому я могла бы рассказать. Ведь все принялись бы меня стыдить, даже мама. Я так и слышала её голос:

– Настя, ты сошла с ума? Это же муж твоей сестры!

И все объяснения, попытки что-то доказать, ничего бы не значили. И я молчала. А Федотов тем временем, не выпускал моей руки из своей, и шептал мне на ухо волшебные слова:

– Ты самое дорогое, что у меня есть в жизни. Девочка моя… Я тебя никому не отдам, слышишь? Ты моя.

Это «ты моя», уверенным, решительным тоном успокаивало любые волнения и сомнения в моей душе. Каждую ночь я слышала эти слова, и моя душа таяла, таяла, как сливочное мороженое на солнце. И ощущение счастья накрывало с головой. Я закрывала глаза и представляла, какая жизнь ожидает нас впереди, сочиняла речи для сестры, если не оправдательные, то повинные, и почему-то, глупая, верила, что моё «люблю» в отношении её мужа может что-то решить. Будто это повод простить меня за предательство. Но ведь главное, что я отныне не одна, я принадлежу ему.

За три дня до моего отъезда из Лондона, Рома улетел в Берлин, на какие-то важные переговоры. Я паковала его вещи, переживала, конечно, страдала, а Федотов надо мной посмеивался.

– С ума не сходи, – просил он. Подошёл и потрепал меня по распущенным волосам. – Я встречу тебя в Москве, успею вернуться раньше. – Он приподнял мой подбородок указательным пальцем, заглянул в глаза. – Ты ведь будешь умницей? Справишься без меня?

Ещё две недели назад я отлично справлялась без него, со всем абсолютно. А тут вдруг сама в себе засомневалась. Но кивнула.

– Справлюсь, не переживай.

Он прижался губами к моим губам в коротком поцелуе, но затем передумал, раздвинул языком мои губы. А когда отстранился, сделал глубокий, удовлетворенный вдох. Меня разглядывал довольным, сытым взглядом.

– Я всегда о тебе переживаю. И да, Настён, – Федотов уже собирался к выходу, когда обернулся ко мне, будто вспомнил, что позабыл сказать, – ты без меня не звони отцу.

Я смотрела на него во все глаза.

– Почему?

Видимо, уловив в моем голосе сомнение, Рома поставил чемодан на пол и вернулся ко мне, сделал всего три шага и снова оказался рядом, заглянул в глаза.

– Потому что не надо себя расстраивать. Вернемся в Москву, и все решим вместе. Договорились? – Я вздохнула, а его рука тут же нырнула под подол моей юбки. Откровенно погладила. Федотов зазывно и волнующе протянул: – Настька, не заставляй меня о тебе переживать раньше времени. Я ведь сосредоточиться на деле не смогу.

Я невольно улыбнулась, чувствуя большую, горячую ладонь на своих ягодицах, крепкие пальцы ощутимо сжимали моё тело.

– Хорошо, – проговорила я ему в губы. Короткий поцелуй, затем ещё один. – Я обещаю. – Я подняла руки, чтобы обнять Ромку за шею. – А ты обещай, что встретишь меня.

– Конечно, встречу. Это моя обязанность – о тебе заботиться. – Федотов поднял руку, глянул на часы на запястье. Затем уже двумя руками подхватил меня под ягодицы и понёс обратно в спальню. – У меня есть ещё десять минут.

– Всего десять? – посмеялась я. Мне тут же достался шлепок по заднице.

– Это лучше, чем ничего. И помолчи, – приказали мне.

Он уходил от меня впопыхах. Я лежала на постели, обнажённая, растянувшись на смятых простынях, и наблюдала за Федотовым, что поспешно застегивал ремень на брюках. Я улыбалась, а он грозил мне пальцем.

– Перестань так смотреть, – говорил он. – Иначе я никуда не еду.

Я перевернулась на живот, положила голову на сложенные руки. Послушно закрыла глаза.

– Не буду.

Он подошел, наклонился и поцеловал. Долгим, крепким поцелуем. И зачем-то попросил:

– Не слушай никого. Есть только я.

– Я знаю, – отозвалась я.

Я помню, как произносила эти слова в тот момент, и что тогда чувствовала. Я, на самом деле, жила этими словами. Я знала, видела и слышала только то, чего от меня хотел Ромка. Я смотрела на него и любила. Это единственное, что было важно.

Через три дня я с огромным душевным трепетом ступила на московскую землю. Только оказавшись в здании аэропорта, принялась оглядываться, пытаясь увидеть в толпе встречающих Ромино лицо. Но его не было. Зато ко мне подошёл высокий мужчина в строгом костюме, профессионально улыбнулся и забрал у меня багаж.

– Анастасия Родионовна, прошу за мной. Роман Юрьевич просит ждать его дома. Он немного задерживается на встрече.

И опять, я опять попалась, будто в ловушку от особых по смыслу слов. «Роман Юрьевич просит вас ждать дома», и я будто загипнотизированная направилась к ожидавшей нас машине. Водитель, охранник, машина сопровождения. Я с непривычки приглядывалась к незнакомым мужчинам, которые занимались моим багажом, чуть придерживали за локоть, пока мы шли через зал аэропорта, открывали дверь автомобиля для меня. Меня проводили до двери моей квартиры, внесли чемодан, как мне показалось, окинули настороженным взглядом квартиру, правда, за закрытые двери комнаты и ванной не заглянули, пожелали всего хорошего и удалились.

– Это что же, всегда теперь так будет? – задалась я вопросом. А затем кинулась звонить Роме с радостной новостью: – Я дома!

– Конечно, всегда, – удивился Федотов, когда я поделилась с ним своими сомнениями. – Это Москва, Настя. Тебе нужна охрана.

Я усмехнулась.

– Раньше была не нужна.

– Не выдумывай. Просто ты её не замечала.

Я промолчала. С моего возвращения прошло два дня, и все два дня Рома буквально не давал мне опомниться, не оставлял меня практически не на минуту. А если уезжал по делам, то меня завозил на работу или в институт, после чего меня встречал водитель с машиной. Каждый вечер я говорила, что мне нужно позвонить отцу. И бабушке. Про Алю я молчала, звонить сестре мне было откровенно страшно. Да и вообще родственникам звонить было страшно, я ждала обвинений и проклятий в свой адрес, и из-за этого страха я тянула и тянула с тем моментом, чтобы набрать номер отца.

– Позвонишь завтра, – каждый вечер говорил мне Федотов. – Что изменится за один день? Завтра позвонишь.

И я соглашалась с ним, кляня себя за трусость.

– А ты говорил с отцом? – спросила я его. – Как он отнёсся?

– С твоим отцом? Э-э, нет, не говорил. Он в воскресенье уехал на съемки в Екатеринбург. Вместе с Алей. Помнишь, они рассказывали про совместный проект? Они уехали, когда я ещё не успел вернуться.

Я рассеянно кивнула. Задала следующий вопрос:

– А с бабушкой?

– Насть, ну, зачем я буду надоедать твоей бабушке? У неё без меня полно дел.

– Просто узнать, как дела… – Я решительно поднялась. – Надо ей позвонить.

Федотов потянул меня за руку обратно в постель и настойчиво проговорил:

– Позвонишь завтра. Ложись. Уже поздно Зое звонить, она отдыхает. – А наутро и вовсе заявил: – Почему бы тебе не съездить к матери? Побудь у неё недельку.

– Почему бы нам с тобой вдвоем к ней не съездить?

Этот вопрос сам собой у меня вылетел, я даже обдумать не успела. И пока обдумывала, вдруг поняла, что Федотов молчит. Отвечать мне не торопится. Я готовила завтрак, обернулась от плиты, на него посмотрела. Молчал Рома, как мне показалось, слишком долго.

– Ты не хочешь?

Он возмущенно фыркнул, как-то чересчур старательно. Мне улыбнулся.

– Что ты говоришь? Конечно, хочу. Я хочу познакомиться с твоей мамой и, вообще, с семьёй. Но, Настюш, ты же понимаешь, что я не могу уехать на неделю. Поэтому и предлагаю тебе поехать одной, а я приеду через несколько дней, и вместе в Москву вернемся.

Вся эта речь, выслушанная мной, всё же казалась логичной. Какие-то сомнения вгрызлись в моё сознание, но никаких смущающих деталей я выделить для себя не смогла, и, в итоге, лишь пообещала:

– Я подумаю.

Рома подошёл, сграбастал меня большими руками, прижал меня к себе и с чувством поцеловал куда-то в лоб.

– Задумчивая ты моя, – ухнул он мне на ухо. От пола меня приподнял, а я рассмеялась. А когда наши глаза встретились, Федотов совершенно серьёзно спросил: – Ты меня любишь?

Я удивилась его вопросу.

– Конечно.

Он улыбнулся. И как бы похвалил:

– Вот и умница.

Я далеко не сразу, далеко не сразу поймала себя на мысли, что Ромка ни разу сам или в ответ не признался мне в любви. Открытых признаний Федотов никогда не делал. Всё поворачивал так, будто его отношение ко мне и без того ясно, а ему ещё приходится выманивать признания у меня, такой не чуткой. И я, как глупая, наивная бабочка, кидалась уверять Романа Юрьевича в своей любви, в том, что я всегда буду с ним, никогда не обману и не предам. Ведь он родной и любимый. А родной и любимый после моих слов принимался довольно и счастливо улыбаться.

Зоя мне сама позвонила. Прошло ещё несколько дней после моего возвращения, я приехала, точнее, меня доставили в офис компании, в которой я работала, я занималась подготовкой к очередной встрече, и тут звонок и бабушкино имя на дисплее. Моё сердце от страха скакнуло в груди, я смотрела и смотрела на экран, и совершенно не представляла, что делать. Но как не ответить на звонок Зои? Я ответила, ожидая, что на мою голову посыплются проклятия и тотальное семейное разочарование. Но, к моему удивлению, в трубке я услышала совершенно спокойный, уравновешенный бабушкин голос. Зоя лишь журить меня сходу принялась.

– Настя, ты что мне не звонишь? Ты вернулась? Я же жду, переживаю.

– Я… замоталась после возвращения, извини, – выдавила я из себя.

– Замоталась она, – недовольно проворчала Зоя. – Вот как замоталась, так, будь добра, и размотайся. Жду тебя на обед сегодня. И слушать ничего не хочу! У тебя же есть обеденный перерыв?

– Есть, конечно.

– Вот и приезжай. Встретимся в ресторанчике Ивана Михайловича. Он обещал мне чай со смородиновым листом. Ты же знаешь, я его обожаю.

Бабушка разговаривала со мной совершенно нормальным голосом, будто ничего и не случилось. Я несколько минут, после того, как закончила разговор, сидела за столом, не шевелясь, пытаясь понять, что происходит. Я ожидала взрыва, ожидала, чего угодно, но не разговоров о чае со смородиновым листом.

Конечно, я поехала на обед в ресторан старого Зоиного знакомого. Мы частенько туда наведывались всей семьей, поэтому представляться на входе мне не пришлось, хотя, для обычного московского обывателя, ресторан не работал, человека с улицы обслуживать бы не стали, даже в зал не допустили. А мне лишь приветливо кивнули и указали на столик, за которым меня ожидала бабушка. Я шла через зал, не спуская с Зои глаз, пыталась на расстоянии определить её настроение. Я подошла к столу, бабушка подняла на меня глаза, и какую-то долгую секунду вглядывалась в моё лицо, я застыла, замерла, заледенела, но затем мне подарили открытую улыбку.

– Дорогая, ты вернулась. – Зоя протянула ко мне руку. – Я так рада. Я по тебе скучала. Как твоя учеба?

Не знаю, что я почувствовала в тот момент. Но именно тогда, в ту секунду, я, кажется, всё поняла. Что меня обманули. Поверить в то, что в семье происходят события, прошедшие мимо Зоиного внимания и зоркого глаза, было невозможно.

– Ты хорошо выглядишь, – похвалила она. – Как Лондон? – Зоя схватила меня за руку. – Рассказывай, что тебе понравилось? Встретила кого-нибудь интересного?

Я силилась улыбаться, заставляла себя есть салат, который для меня заказали, не слушая никаких возражений, вылавливала из своей памяти какие-то детали, касаемые пребывания в Лондоне, чтобы они не пересекались с присутствием Федотова. А мысли мои метались в голове, сбивались в кучу, я задыхалась от догадок и понимания масштаба случившегося обмана. Но надежда ещё оставалась, нужно было лишь правильно задать вопрос.

– А дома что нового? – поинтересовалась я. – Как дела?

Зоя легко пожала плечами.

– Всё хорошо. Как всегда. Родион с Алечкой на съемки улетели, вернутся не раньше начала следующего месяца.

Я бестолково кивала, чувствуя, как к горлу подкатывает горький комок.

– У Али… всё хорошо?

Зоя удивленно на меня глянула.

– Конечно. А что у неё может быть плохо?

Я ковыряла вилкой салат.

– Просто спросила. Я слышала… перед отъездом… она обмолвилась, что с Ромой поругалась. Вот и спрашиваю.

Зоя недовольно поджала губы, отпила из фарфоровой чашки фирменный чай.

– Я тоже слышала, – проговорила она, понизив голос. – Ругались они, она жаловаться приходила. Но у кого не бывает ссор, Настя? На то они и муж с женой, чтобы ругаться и мириться.

– Значит, помирились?

– Конечно. Рома их с Родионом в аэропорт провожал. Уж не знаю, что они до этого выясняли между собой, но, слава богу, всё выяснили. Аля мне вчера звонила, голос как всегда счастливый.

– Как всегда, – пробормотала я.

Не знаю, как я досидела тот обед с бабушкой. Ещё умудрилась что-то с ней обсуждать. Повезло, что Иван Михайлович к ней подсел побеседовать, и мне удалось сбежать. Я буквально вывалилась на улицу из дверей ресторана, и нос к носу столкнулась со своими сопровождающими. Ощущение паники и преследования накрыли меня с головой. Я уставилась на ни в чём не повинных сотрудников федотовской охраны, а когда мне предложили сесть в автомобиль, резко махнула на них рукой.

– Убирайтесь. Я сама способна добраться туда, куда мне нужно! Я не слабоумная!

– Анастасия Родионовна, – со мной попытались договориться, явно удивившись моему горячему выпаду, – Роман Юрьевич настоятельно просил…

– Пошёл он к черту, – с чувством сообщила я охране, – ваш Роман Юрьевич. Так ему и передайте. – Я твердым шагом направилась прочь от них по тротуару, чувствуя, что вот-вот разревусь, но затем вернулась и добавила: – И передайте ему, чтобы у меня дома он больше не показывался. Ему там не рады.

Ни о какой работе сегодня речи уже не шло. Я добралась домой на такси, поднялась в свою квартиру, захлопнула за собой входную дверь, и прямо под ней съехала на пол и заревела. Возможно, не просто заревела, а завыла белугой. В моей голове не укладывалось, как я могла так сглупить, что поверила ему. Взяла и поверила, каждому слову, что он говорил!

– Настя, открой мне дверь.

Конечно же, Федотов не внял моей просьбе больше не появляться, и явился уже через пару часов. Попробовал открыть дверь своим ключом, но я предусмотрительно заперлась на задвижку изнутри. И тогда он принялся стучать и увещевать меня из-за двери.

– Настя. Ну, не дури. Открой мне, давай поговорим.

Я уже некоторое время не дурила, даже успела прибрать беспорядок, что устроила в квартире в порыве чувств. В какой-то момент распахнула дверцы шкафа, и только в тот момент осознала, что вещей Федотова в моём доме, по сути, так и не появилось. А я, запутавшаяся в любовной паутине, даже внимания на это не обращала. Рубашка, смена белья, джинсы на нижней полке, да туалетные принадлежности на полке в ванной комнате, купленные в ближайшем супермаркете – вот и всё, чего меня удостоили после недель клятв, признаний и обещаний. Где, вообще, были мои глаза? Он каждое утро ездил переодеваться в их с Альбиной квартиру, а я об этом нюансе даже не задумалась.

– Настя!

– Пошёл вон! – крикнула я ему из прихожей.

За дверью всё ненадолго смолкло. Судя по всему, Федотов обдумывал свои следующие действия. В конце концов, я услышала:

– Я просил тебя подождать и ни с кем из родственников не встречаться!

Я стояла посреди квартиры, в одиночестве, смотрела на закрытую накрепко входную дверь, и совершенно не понимала, как реагировать. Мне так хотелось выйти к нему, посмотреть этому обманщику в глаза, а ещё сильнее – накинуться на него с кулаками, за его обман. Но в то же время я боялась даже увидеть его. Потому что не знала, как отреагирую. А вдруг я окажусь слабой, и вместо того, чтобы высказать ему всю свою боль и обиду, по-глупому разревусь? Это больше всего пугало. Моя непредсказуемая реакция. Внутри всё разрывалось, сердце колотилось, я задыхалась от обиды, но всё представляла и представляла Ромкино лицо, и будто слышала его голос. Голос, который будет меня успокаивать и говорить, что я всё не так поняла, что он всё непременно решит, что нужно лишь подождать… Я буду знать, что он снова меня обманывает, но, скорее всего, ему поверю.

Потому что дура влюблённая.

– Настя, открой дверь. Мы не можем говорить через неё. Все соседи слышат.

– Пусть, – сказала я. – Пусть слышат. Пусть тебя заснимут, запишут и где-нибудь выложат! Поделом!

– Думаешь, я этого боюсь? Настя, я не уйду.

Я расхаживала по прихожей, туда-сюда, сжимала и разжимала кулаки. В какой-то момент, поддавшись чувствам, всё же к двери подошла, отодвинула щеколду, и дверь будто сама собой открылась. Я от неё тут же отошла, стараясь на Федотова не смотреть. Ушла в комнату, слышала, как Рома закрыл за собой дверь, слышала его шаги. Он вошел в комнату, остановился, и мы замолчали. Я смотрела в окно, без конца сглатывала горький комок в горле, по крайней мере, пыталась.

– Малыш, я тебе всё объясню.

Это были самые глупые слова, которые он мог мне сказать. Которые ничего не значили, не объясняли и совсем не успокаивали. Потому что было понятно – объяснить его вранье невозможно. Единственный выход, врать дальше.

– Ты даже не собирался ничего менять, – проговорила я, глядя за окно напряжённым взглядом. Ногти впивались в кожу на моей руке, я пыталась хоть как-то сохранить самообладание. – Ты просто меня обманул.

– Я собирался…

Я отчаянно замотала головой.

– Нет.

– Настя, услышь меня, пожалуйста. Наш с Альбиной брак… Это больше, чем брак. Это не имеет никакого отношения к семье, к любви…

Я обернулась, посмотрела на него, и Федотов замолк под моим взглядом. Выглядел виноватым, но что это меняло?

– А Але ты об этом сказал? – задала я ему конкретный вопрос. – Ты сказал ей, что не любишь, что семьи нет?

Федотов в досаде поморщился, потом стянул с плеч пиджак, сел на диван. Недовольно выдохнул, на меня посмотрел.

– Альбина всё прекрасно понимает, изначально.

– Врёшь, – обвинила я его. – Врёшь.

Он головой покачал.

– Нет.

Я закинула голову назад, надеясь, что так слёзы не прольются.

– Я знаю свою сестру, – сказала я ему. – И прекрасно понимаю то, что ею двигало, когда она согласилась на этот брак. Все выгодные условия, перспективы, о которых ты рассказываешь. Вот только во всём этом есть одно большое «но», Рома. Аля очень самолюбива. И она никогда не согласилась бы на брак с человеком, который её не ценит. Который не восхищается, не боготворит. Не любит. Значит, получается, ты хорошо это сыграл, своё отношение к ней.

– Не выдумывай того, чего нет.

– Вы год женаты. И я общалась с сестрой в это время, слушала, что она про тебя говорит, как говорит, смотрела в её глаза, и не видела в них ни капли меркантильности. Пусть она счастлива не от любви к тебе, но от того, как ты о ней заботишься. Она счастливая замужняя женщина, – с горечью проговорила я, глядя на Федотова. Он смотрел в сторону, не на меня, и на его лице было прописано откровенное неудовольствие от моих речей. – И это не она обманывается, – проговорила я тише, – это меня обманули.

– Я тебе сказал, что мне нужно время, – начал он, а я швырнула в него диванной подушкой.

– Не сказал! – закричала я. – Ты ничего не сказал! Ты приехал и наговорил гору всяких лживых обещаний! А про время ты мне ничего не сказал, по крайней мере, в Лондоне! Ты сказал, что приехал ко мне!

– Я приехал к тебе!..

– Замолчи! – Я нервно сглотнула, потому что голос внезапно пропал. – Неужели ты не понимаешь?.. Неужели не понимаешь, сколько времени, сколько сил мне потребовалось, чтобы выстроить отношения с семьёй отца? Шаг за шагом, год за годом. Как бы они ко мне не относились, для меня это важно! А ради тебя я готова была всем этим рискнуть. Потому что ты пришел и рассказал мне сказочку о великой любви! – Я буквально выплюнула эти слова ему в лицо. – Ты неделями рассказывал мне, как я должна тебя любить! Потому что наше счастье зависит именно от этого. От меня, а не от тебя! Я только сейчас это поняла. – Я в сердцах развела руками. – Зачем?

– Зачем? – удивился Федотов. – Затем, что я тебя люблю. Затем, что не всё в жизни, солнышко моё, бывает так, как хочется. – Рома рывком поднялся с дивана, сделал ко мне шаг. – А чтобы так было, нужно приложить усилия, нужно чем-то жертвовать. Порой гордостью, что поделать.

– Жертвовать? – повторила я за ним. И поинтересовалась: – А почему я должна жертвовать? Ты, значит, успеваешь всё кругом, и на работе, и в браке, и со мной, всё у тебя удобно и перспективно, а жертвовать должна я?

– То есть, ты от этих отношений ничего не получаешь?

Я выставила между нами руку.

– Можешь огласить весь список, я пальцы загибаю.

– Перестань язвить, – попросил Федотов. – Я серьёзно говорю.

– И я абсолютно серьёзна. Мне интрижка с мужем сестры не нужна.

– Ах, вот как!.. – Роман хищно усмехнулся. – Даже так.

– А ты об этом не догадывался? – удивилась я. – Наверное, поэтому крутился, как уж на сковороде, лишь бы я с родственниками подольше не встретилась. При этом всё кругом успел, даже жену с тестем в аэропорт проводить! Идеальный семьянин!

– Настя, ты просто нервничаешь и злишься. Когда ты успокоишься…

– Когда я успокоюсь, Рома, ничего не изменится. Я всё тебе сказала. Я не буду спать с мужем сестры.

– Я не могу сейчас развестись! – вдруг рявкнул он, причем, по-настоящему разозлившись. – Мне нужен год!

– Я очень за тебя рада! – закричала я на него в ответ. – Вот через год и поговорим!

– Ты с ума сошла? – поразился он.

– Даже не думала, – решительно возразила я.

– Ты просто глупая девчонка.

Я кивнула.

– А вот с этим согласна. Глупая. Девчонка. Другая бы тебе не поверила.

Договориться мы ни о чем так и не смогли. Что совсем не удивительно. Ругались, пререкались, что-то друг другу доказывали, до тех самых пор, пока окончательно не выдохлись. Но мне было настолько обидно, что я никак не могла смирить в себе это чувство. Мне было страшно при одной мысли, что кто-нибудь узнает о случившемся. А ещё больше страшно от того, что на этой обиде закончатся наши отношения с Ромой, которым не место в моей жизни, которые неправильны и аморальны, но никогда и ни с кем я не испытывала подобных эмоций. Вот только прав у меня никаких на них нет.

Господи, я люблю мужа сестры. Кто ещё про это не писал книг и не снимал печальных фильмов?

– Мама, я подумала и решила, что ты права, – вздохнув, проговорила я, глядя на мать с приклеенной улыбкой. Я приехала неделю назад, якобы погостить, но чем дольше оставалась дома, тем страшнее мне было возвращаться в Москву. В доме мамы у меня появилось ощущение покоя и защищённости. Будто я перенеслась в другой мир, в котором не было места интригам, изменам, вопросам без ответа. Я несколько дней приходила в себя, встретилась с друзьями, прогулялась по городу, огляделась и вдруг подумала о том, что вполне могла бы вернуться сюда и жить нормальной жизнью. Ни от кого не прячась и никому ничего не объясняя.

– В чем права? – переспросила мама.

Я сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить.

– Я не создана для жизни в Москве. Думаю, я вполне могла бы вернуться.

Мама обернулась, смотрела на меня всё то время, что я говорила. Затем переспросила:

– Что случилось?

Я качнула головой, отводя взгляд в сторону.

– Ничего. Просто это не моё.

– Настя, тебе нужно закончить институт. Ещё полтора года.

– Я знаю, – бодро начала я. – Я думала об этом, я вполне могу перевестись на заочное обучение, найду здесь работу…

Мама присела напротив меня за стол. Разглядывала очень внимательно. И повторила:

– Настя, что случилось?

У меня по-дурацки задрожали губы, слёзы к глазам подкатили, но пролиться я им не позволила. Сделала глубокий вдох, растянула губы в задорной улыбке. И призналась:

– Влюбилась неудачно.

– И что же, в Москве, в таком маленьком городе, вам места вдвоём нет?

– Получается, что так.

– Ты беременна?

Мои глаза распахнулись, я на маму взглянула.

– Нет, конечно.

– Тогда не выдумывай. Тебе надо доучиться…

– Мама, ты не понимаешь, – начала я, но меня перебили.

– Настя, не ты ли меня убеждала, что учеба в Москве – твоё будущее? А теперь что же, из-за одного негодяя всё бросишь и сбежишь? Смею тебе напомнить, что я даже с тобой на руках сумела доучиться. И только потом уехала.

Я вздохнула. Мама, на самом деле, не понимала.

– Всё немного сложнее, – проговорила я, – сейчас другие времена, другие возможности у людей.

– Это какие такие возможности?

– Не упускать человека из своего круга видимости. Он за мной следит.

– Он маньяк?

Я закатила глаза.

– Мама, ты не о том думаешь!

– А о чем мне надо думать? Если ты говоришь, что он за тобой следит.

– Я в том смысле… что я не могу ничего сделать, куда-то пойти, что-то сама решить… Он всё знает и всё контролирует.

Мама разглядывала меня с задумчивостью и хмурилась.

– Не знаю, как на это реагировать. Возможно, я чего-то и не понимаю, но по твоим словам выходит, что о тебе беспокоятся и присматривают. Знаешь ли, мне, как матери, от этого спокойнее.

– Вообще, замечательно! – возмутилась я. Я из-за стола поднялась, а мама развела руками, провожая меня взглядом.

– Настя, ты в Москве одна! Толка от твоего отца!.. Его нет никогда.

Я с кухни ушла, переживая размолвку с мамой. Даже пожалела, что призналась ей о проблемах в отношениях с кем бы то ни было. Мама всё перевела в плоскость беспокойства о моей безопасности.

А через два дня появился Федотов. Я возвращалась домой после встречи с подругами, и у подъезда родителей увидела два черных внедорожника и мужчин с серьёзными лицами, которые явно кого-то поджидали. Я замедлила шаг, приглядываясь к ним, после чего у меня мелькнула мысль развернуться и сбежать, но один из мужчин меня узнал, шагнул ко мне и сказал:

– Здравствуйте, Анастасия Родионовна.

От их официальных «Анастасия Родионовна» меня подташнивало. Но я остановилась, понимая, что сбежать вряд ли получится. Вздохнула и молча направилась к подъезду. Уже знала, кого застану в родительской квартире. По лестнице поднималась медленно, чувствуя, как на сердце опускается тяжеленный камень.

Федотов сидел на кухне с моими родителями и ел макароны с котлетами. Это было столь же нелепо, как и дико. Я вошла в прихожую, на меня все обернулись от стола, я же молча скинула с ног туфли. Посмотрела на примолкших родителей, они явно не знали, как себя вести и чего ждать. На Федотова посмотрела, тот сверлил меня настороженным взглядом. А я сразу определила свою позицию, даже не заходя на кухню.

– Зря приехал, я в Москву не вернусь.

– Настя, ну, не глупи, – опять начал Рома свою песню тоном, подходящим для общения с ребенком.

– Я решила, не поеду. – Я ушла в комнату и прикрыла за собой дверь. И нервно по этой комнате забегала, пока никто не видел.

– Настя, у тебя через месяц сессия.

– Федотов, езжай домой! Я без тебя знаю, когда у меня сессия.

С кухни послышались негромкие голоса. Этот негодяй, судя по всему, увещевал моих родителей. Наверняка, говорил им, что я, в силу возраста, взбалмошна и неразумна. А он взрослый, всё понимает лучше, всё, в конце концов, решит, и, вообще, любые мои проблемы и неприятности – это его личная ответственность.

– Настя, – вступила через минуту мама, – тебе нужно учиться.

– А я не собираюсь бросать учебу. Я просто не хочу жить с ним в одном городе.

– Господи, Настя, – снисходительным тоном завел Федотов, – это Москва. Не захочешь, мы даже не увидимся.

– Правда? – Я из комнаты вышла, на кухню заглянула. – Ты поэтому рванул за мной за двести километров? Чтобы доказать, как мы сможем не видеться?

– Странные вы женщины, создания, – качнул головой отчим, поднимаясь из-за стола и направляясь в мою сторону, вон из кухни. – Настька, он за тобой приехал. А ты ещё и недовольна. Не приехал бы – была бы недовольна, и приехал – недовольна.

– Папа, ты просто не понимаешь!..

– Ты много понимаешь. Взрослая, смотрю, стала.

Федотов вернулся к обеду, жевал и ухмылялся. Я прекрасно это видела. Я на кухню вошла. На него посмотрела, на маму. Стало понятно, что Федотов успел настроить моих родителей определенным образом.

– Рома обещал, что не станет тебе надоедать, – сказала мне мама. – Раз ты злишься на него. Просто хочет, как лучше. Чтобы ты училась.

– Конечно, – проговорила я негромко. За стол присела, а мама поднялась, налила мне чаю. Становилось понятно, что меня никто слушать не будет. У всех своя правда. Я пила чай и смотрела на Ромкины руки.

– Не злись, – попросил он, когда мы, спустя два часа, оказались в его машине. Федотов потянулся ко мне, взял мою руку и положил себе на колено. – Так лучше и правильнее. Обещаю, что оставлю тебя в покое, ты спокойно будешь готовиться к сессии.

Я кивала и смотрела в окно. Руку он мою не отпускал, я так и сидела. А потом сказала:

– Ты снял кольцо.

Федотов, оторвал свой взгляд от экрана телефона, взглянул на меня.

– Что?

Я всё-таки освободила свою руку, отодвинулась от него. И повторила:

– Ты пришёл к моим родителям в дом, а прежде снял обручальное кольцо. Лицемер.

Между нами повисло напряженное молчание, после чего он скрипуче проговорил:

– Думаю, твои родители и без того поняли, кто я.

– Но ты всё равно его снял. Стыдно стало?

Я видела, что он разозлился, недовольно морщился. Потом буркнул:

– Мне не бывает стыдно.

А вот мне было и стыдно, и печально, и тоскливо. Кажется, я испытывала весь спектр эмоций, даже те, о которых раньше и не подозревала, лишь в книгах читала. Вот например, смесь дикого восторга, любви к человеку, и в то же время удивления по отношению к его черствости и равнодушию к чувствам людей вокруг. Федотову, судя по всему, на самом деле, стыдно не было. Он считал себя если не правым во всем, то непогрешимым. Человеком, которому нельзя озвучивать стандартные правила поведения и морали, потому что он привык устанавливать их для себя сам. Я этому удивлялась, я порой негодовала, пыталась с Ромкой спорить и что-то доказывать. А потом попросту махнула рукой, окончательно приняв для себя тот факт, что люблю человека с собственной моралью и несуществующими для него ограничениями. Понимание того, что Федотова не переделать и не объяснить ему неправильности нашего с ним положения, моих тревог и переживаний, несколько охладило мой пыл. То есть, любить я его не перестала, но от бесконечных психологических встрясок, вранья и бессмысленного ожидания перемен, я устала. Я и без того старалась держаться от Федотова на расстоянии, а чтобы не терзаться бесконечным чувством вины, то и от сестры постаралась отдалиться, а с усталостью спустя некоторое время, и появилось четкое желание сбежать. И от него, и от родственников, и из столицы. Вот только, чтобы оформиться, этому понадобилось приличное время. Иногда мне казалось, что я борюсь с ветряными мельницами. Руками машу, от Ромки и его настойчивости отмахиваюсь, вроде бы с особой старательностью, но особых результатов не замечаю. Федотов будто паук запутал меня в своей паутине, знал обо мне, казалось, всё, и я, совершенно неожиданно для себя, оказалась в плотном коконе его заботы. Отгороженная от всего остального мира, от забот, от неприятностей, от ненужных для общения людей. В какой-то момент вся моя жизнь свелась к одному человеку – Роману Федотову, хотя он и клялся, что совершенно на меня не давит, и, вообще, держится подальше, как и обещал. Но его обещания частенько расходились с делом, но это называлось: «люблю и скучаю». А я, как последняя дура, сдавалась, таяла и позволяла ему снова подойти ко мне на непозволительно близкое расстояние. Чувствовала себя при этом бесстыжей обманщицей и предательницей, и из-за этого всеми силами сокращала общение с семьёй отца. Мне, на самом деле, было стыдно смотреть им в глаза, особенно, сестре. Каждый раз, после встречи с ней, я клятвенно обещала себе, что больше никогда и ни за что… Называла себя последними словами, и, что самое интересное, держала данное себе слово… до того самого момента, пока Федотов не появлялся рядом со мной и не протягивал руку, чтобы обнять. А ещё иезуитски нашёптывал мне на ухо, что нужно потерпеть, что он всё непременно решит, и не допустит, чтобы я ещё когда-нибудь находила повод так себя казнить и стыдиться своего поведения. Он клялся, он обещал, а мне так хотелось ему верить!

Больше всего я боялась того дня, того момента, когда моё предательство и измена вскроется. Что узнает сестра, отец, бабушка… Про то, что мне скажет и что подумает обо мне Елена, лучше вовсе не упоминать. Я со страхом ждала этой минуты, всё удивляясь, что Альбина ничего не замечает. Не протестует по поводу постоянных отъездов мужа, его занятости, что её не заботят их разные интересы и отдельное друг от друга времяпрепровождение. Альбина сама пребывала в постоянных разъездах, её карьера набирала обороты, она снималась в нескольких фильмах в год, пыталась пробиться на большую театральную сцену, участвовала в различных благотворительных акциях, снималась в промо-роликах. Её лицо то и дело мелькало на телевидении, в анонсах фильмов и телепрограмм, в светских новостях. Я следила за бурной жизнью сестры, понимая, что, наверное, попросту не готова, не так воспитана для принятия этого. Когда мы говорили с сестрой по телефону, она тараторила только о своей карьере, о том, какое платье выбрать для очередного выхода в свет. А я молча слушала, боясь перебить Альбину и хоть чем-то выдать наше с Ромкой предательство. Но по голосу Аля казалась по-настоящему счастливой, воодушевлённой, переполненной энергией, и моей осторожности по отношению к ней не замечала.

– А что у тебя дома? – как-то спросила я её, и замерла с колотящимся от волнения сердцем.

– Дома? – переспросила Аля. – А что у меня дома?

– Семейная жизнь, – подтолкнула я сестру к нужной мысли.

– Всё хорошо. Ромочка мне ни в чем не отказывает, – рассмеялась она. – А что ещё женщине для счастья надо?

«Он и мне ни в чем не отказывает», горестно подумала я, с сестрой простилась и положила трубку.

– Что тебя беспокоит? – в раздражении допытывался Федотов, когда я начинала видимо страдать. – Что я с ней сплю? – Он в сердцах развел руками. – Так мне даже некогда это делать, знаешь ли. Я свою жену вижу раз в три месяца. Дай Бог.

Я молчала, смотрела в сторону. Все эти речи, оправдания и обещания я слышала далеко не в первый раз. И даже знала, что Рома станет мне отвечать, если я задам ему какой-то конкретный вопрос. Наш роман, если наши отношения можно было так назвать, длился уже год, и я отлично выучила все речи и причины не разводиться. Вот прямо сейчас – нет, чуть позже, подожди, не время, обстоятельства, важная сделка, деньги, но я всё непременно решу, только подожди немного.

– Мне надоело быть предательницей, – сказала я ему и решительно скинула его руку со своего плеча.

– Ты не предательница, – отозвался он, настойчиво притянув меня обратно к себе. Взял меня пальцами за подбородок, заглянул в глаза, потом поцеловал коротким, крепким поцелуем. – Ты самое дорогое, что у меня есть. Всё, что я делаю, я делаю для тебя, Настя. Для нас.

– Нет, Рома, ты делаешь всё это для себя. И мне уже не двадцать, чтобы я в твои обещания верила. Ты зарабатываешь деньги для себя, для собственного удовлетворения. А всё остальное – это лишь отговорки. Не знаю только, когда решишь, что хватит, – проговорила я в сторону. Руки его от себя отвела, отошла в сторону. Затем оглянулась на дом за своей спиной. Два дня назад мы прилетели в Тюмень, в аэропорту нас встретили родители Ромы, чего я, признаться, не ожидала. То есть, того, что они нас прямо с самолета встретить захотят. Безусловно они удивились, что вместо жены сына, его сопровождает её сестра. Хотя, в Тюмень я с Федотовым отправилась не просто так, а в качестве переводчика, в Сибирь должны были пожаловать немецкие партнеры, и необходимо было обеспечить им дружественный приём. Рома, вообще, брал меня практически во все заграничные поездки. С фирмой, в которой я проработала несколько лет, мне пришлось распрощаться, и с некоторых пор я официально числилась в штате компании Федотова. В офисе практически не появлялась, у меня даже стола своего не было ни в одном из кабинетов, но в штатном расписании моя должность значилась, как необходимая и хорошо оплачиваемая. Я, в свою очередь, старалась зарплату отрабатывать добросовестно, а не так, как позволял Федотов – для вида. Готовилась к каждой встрече, заранее обсуждала детали переговоров, чтобы не сесть в лужу неожиданно. И, появившись перед Ромиными родителями в аэропорту, успела себе мысленно напомнить, что я здесь по работе, но явное неудобство успела ощутить. Любовь Антоновна улыбалась нам с такой искренней радостью, что мне стало неловко и опять же стыдно.

– Как я рада вас видеть, – сказала она, обнимая сына и улыбаясь мне. Даже руку мне протянула, будто это я была её невесткой, а не Альбина. А, может, она просто спутала? В конце концов, жену сына она со дня свадьбы так ни разу и не видела. Аля не выбрала дня, чтобы слетать к родителям мужа. Хотя, не помню, чтобы об этом разговор вообще заходил. – Я так соскучилась.

Юрий Иванович жену одернул.

– Ну, хватит уже, Люб, – проворчал он. – Ему уж сороковник скоро, а ты его всё в щёки расцеловываешь.

– Он же мой ребенок, Юра. Как иначе?

Рома мать за плечи обнял, я видела, что он довольно улыбается.

– Вы зачем в аэропорт приехали? – спросил он. – Мы бы сами добрались.

– Захотелось матери. Все уши мне прожужжала. – Я заметила, что Юрий Иванович на меня посматривает, с интересом. Я вдруг решила, что он меня не помнит. Рискнула ему улыбнуться.

– Я – Настя. Мы виделись с вами на свадьбе.

– Да помню я, помню.

Ромка на меня обернулся, и я вдруг испугалась, что он сейчас ляпнет что-то родителям, отчего я умру от стыда прямо здесь, и поторопилась пояснить:

– Я переводчик.

– Ах, вот в чём дело, – усмехнувшись, протянул Юрий Иванович. И зачем-то добавил: – Ну-ну.

Это многозначительное «ну-ну», расставило всё по своим местам. По крайней мере, для меня.

– Что ты сказал своим родителям? – накинулась я на Федотова, как только мы остались одни. В доме его родителей, в приличного размера бревенчатом коттедже, нам с ним выделили разные комнаты на втором этаже, но, странным образом, они оказались соединены общей ванной.

– Ничего, – пожал он плечами. – Мне тридцать пять лет, Настя. Что я должен говорить родителям?

Я печально вздохнула, села на постель, затем решила прилечь. Разглядывала потолок. Федотов подошел, наклонился ко мне и поцеловал в лоб. И попросил:

– Перестань заморачиваться. Мы, наконец, далеко от Москвы, никто не лезет с пошлым любопытством. Давай просто расслабимся и отдохнем.

– Твои родители решат, что я распутная особа.

Рома улыбнулся.

– Мои родители решат, что я, как дурак, влюбился. – Он потянул меня за руку. – Поднимайся, иди в душ. Я есть хочу. А мама пельмени обещала.

Не знаю, что Рома родителям сказал, или вовсе ничего не говорил, но откровенных вопросов мне никто не задавал. Говорили про Москву, про работу, про родителей, на какие-то отвлеченные темы, я старалась быть милой и улыбчивой. А ещё держаться подальше от рук и взглядов Романа. В общем, играла роль родственницы и сотрудника. Возможно, со стороны я и выглядела смешной и наивной, судя по Ромкиным взглядам, но мне так было спокойнее. И, вообще, я бы предпочла жить где-нибудь в другом месте, не в доме его родителей, но, в то же время, понимала, что будет неправильным лишать родителей и сына общества друг друга только из-за моей неловкости. Понятно же, что Федотов меня одну в гостиницу не отправит. Так что, приходилось улыбаться и играть роль родственницы.

А вот потом приехал Илья. Мы не виделись с ним почти год, в последнее время даже по телефону наше с ним общение заглохло. Мне нечего стало отвечать на его вопросы, а врать противно, а он… я надеялась, что он настолько увлекся отношениями со своей девушкой, что на меня у него совершенно не осталось времени и настроения. После нового года, Рома, как бы между делом, предложил брату повышение, но не в Москве, а в Санкт-Петербурге. Предложение показалось всем широким братским жестом, должность, пусть и в семейной компании, было достаточно престижной, и Илья не отказался. Мы с ним даже не попрощались, мне постфактум сообщили о его отъезде. И ещё добавили, что переехать он решил вместе со своей девушкой. Значит, у них всё серьёзно.

– Ты ведь рада?

– Да, конечно, – бодро отозвалась я тогда. – Я рада за Илью.

Я, на самом деле, была рада, но также подозревала, что должность в Питере освободилась не просто так, а с умыслом. Но никого ни в чем уличать я не собиралась. Они – одна семья, наверняка, решат свои проблемы без моего участия.

И вот неожиданная встреча, да ещё за тысячи километров от Москвы. Через несколько дней после нашего приезда, Илья объявился в доме родителей, и с первого взгляда показался мне возмужавшим, повзрослевшим и куда более серьёзным и собранным, чем был ещё год назад. Передо мной уже стоял не мальчик, не «ночной хулиган», каким он был при нашем с ним знакомстве, а молодой мужчина. И приехал он тоже не один, а со своей девушкой, Яной. Та мило улыбалась, знакомилась с родителями, а я, признаться, ей завидовала. Ей не нужно было притворяться или играть какую-то роль, она была улыбчива, обворожительна и честна. А ещё, кажется, они прилетели вдвоем не просто так, а сообщить какую-то новость. Я догадалась по тем взглядом, что они с Ильей обменивались. Особо гадать не приходилось, и без того ясно, что это за новость, так что, я просто ждала. А ещё старательно уворачивалась от пытливых взглядов Ильи. С кем, с кем, а с ним по душам я точно не готова была говорить.

– Не думал, что встречу тебя в доме родителей, – сказал он мне, когда мы оказались с ним с глазу на глаз в саду. Я лежала в шезлонге, под неожиданно жарким сибирским солнышком, наслаждалась жаркой погодой и тишиной, а тут он. Я глянула на Илью через стекла темных очков, а он присел на шезлонг по-соседству, уставился на меня. А я аккуратно, стараясь не привлекать к своим движениям внимания, запахнула на бёдрах легкий халат. Илье улыбнулась, радуясь, что он не видит моих глаз.

– И я не думала. В смысле, что мы встретимся в доме твоих родителей. Мы давно не виделись, Илюш. Кажется, у тебя всё хорошо.

– Считаешь?

– Выглядишь ты серьёзным начальником, – посмеялась я. – Совсем взрослый.

– Совсем взрослый, – повторил он за мной. – Если ты помнишь, я старше тебя на полтора года.

– Да, да, я и забыла.

Он меня разглядывал, довольно долго, потом спросил:

– Как у тебя дела?

Я сделала вид, что удивлена его вопросу.

– Всё хорошо. У меня куда меньше перемен в жизни, чем у тебя. Ты теперь в Питере.

– В Питере, – согласился он.

– Нравится?

– Хороший город. Мне там комфортнее, чем в Москве.

– Вот и замечательно.

– Настя.

– Что?

– Что ты здесь делаешь?

– Я приехала с Ромой, на переговоры, – удивилась я. – Я работаю в вашей компании переводчиком. Ты не знал?

– Понятия не имел. Наверное, это очень секретная информация.

Я почувствовала в его голосе подтекст, поправила очки на носу, затем беспечно поинтересовалась:

– Что ты имеешь в виду?

Илья тут же качнул головой.

– Ничего. Я ничего не имею в виду. Просто рад тебя видеть. И рад, что у тебя всё хорошо.

– И я рада, – отозвалась я, и тут же уточнила: – За тебя.

Он согласно кивнул.

После нашего короткого общения, у меня осталось тягостное чувство недосказанности. Я осталась лежать в шезлонге, а Илья ушёл. Я даже взглядом его не проводила, напряженно таращилась на рябь на воде в бассейне.

– Ты знал, что Илья приедет? – спросила я Федотова чуть позже. Рома отвел глаза от экрана ноутбука, на меня посмотрел. Плечом дернул.

– Нет, его визит был необязательным. Но, я думаю, он больше к родителям приехал.

– Из-за своей девушки?

– Ну да. Кажется, они созрели.

В ответ на это замечание я промолчала, зато у меня вырвался вздох. Федотов не мог на него не отреагировать, тут же на меня уставился.

– Что не так? – спросил он.

Я глянула непонимающе.

– Что? Всё так.

– Ты, душа моя, кажется, вздумала страдать, – проговорил он с усмешкой.

Я решила в игры с ним не играть. Играть Федотов не любил, сразу рубил с плеча.

– Я не страдаю, – сказала я ему, обернувшись. – Я ей завидую.

– Это чему, интересно?

– Не тому, на что ты мне намекаешь. Не кандидатуре её жениха. А тому, что ей врать никому не приходится.

Ромка недовольно поморщился, откинулся на кресле, на меня посмотрел.

– Насть, ты опять?

Я головой качнула.

– Нет. Просто ты спросил. – Я взяла со спинки дивана свой халат и сообщила: – Я в душ. Во сколько нам надо выезжать?

– В шесть.

– Отлично. Успею отдохнуть.

Федотов хмыкнул.

– От меня.

– Люблю тебя за догадливость и прозорливость.

Он с кресла поднялся, забрал со столика ноутбук, сунул его под мышку, а когда мимо меня проходил, наклонился и поцеловал меня в щёку.

– И я тебя. За язвительность. Ведьмочка моя. – И легким тоном сообщил: – Я буду с отцом в кабинете.

Невеста Ильи оказалась милой девушкой. Открытая, улыбчивая, общительная. Она легко нашла общий язык с родителями Романа и Ильи, я наблюдала за тем, как она ведет задушевные беседы с Любовью Антоновной. И, судя по характеру её общения с матерью её молодого человека, их отношения явно грозили перерасти в родственные в самое ближайшее время. И мать Романа выглядела довольной, невеста младшего сына ей определённо нравилась.

Я ей тоже нравилась, я тоже была милой, добродушной девушкой (по крайней мере, хочется на это надеется самой), со мной разговаривали, мне улыбались, даже по волосам гладили, как близкого человека, но я чувствовала, чувствовала, что между мной и родителями Ромы повисло непонимание. Они не понимали до конца ситуацию, хотя, скорее всего, догадывались и предполагали, но говорить об этом вслух было неудобно. Вдруг ошибешься, вдруг обидишь несправедливыми подозрениями. И поэтому мы улыбались друг другу и отмалчивались. Хотя, ситуация была откровенно неприятной, по крайней мере, для меня точно. Один Рома не напрягался. В доме родителей он выглядел расслабленным и спокойным. Я тоже старалась вести себя непосредственно, но чувствовала, что за мной и ним украдкой наблюдают. Его родители, брат… У Ильи скрывать свой интерес выходило плохо, и я, если честно, всерьёз переживала, что наше общее пребывание в доме их родителей выльется в серьёзный конфликт. На самом деле, куда проще было в последние месяцы находиться за сотни километров друг от друга, в разных городах, и никак не пересекаться, ничего не знать о жизнях друг друга. Илья наблюдал за мной и Ромой, и на его лице было написано откровенное неодобрение. Он всё прекрасно понимал. Илья понимал, обдумывал, а мне было жутко стыдно.

– Отправь меня в Москву, – попросила я Ромку на следующий день. – Я тебе здесь не нужна.

– В смысле, не нужна? – удивился он. – А переговоры? А я?

– Наймёшь временного переводчика. Я не могу.

– Что ты не можешь, Насть?

Я повернулась к нему, глянула колко.

– Не могу смотреть твоим родственникам в глаза и притворяться.

– А ты не притворяйся.

У меня вырвался смешок, я руками развела.

– Как у тебя всё просто. Тогда, может быть, тебе перестать притворяться, Рома?

Его брови якобы удивленно взлетели вверх.

– А я притворяюсь?

– Конечно, – уверенно кивнула я. – И настолько к этому привык, что даже не отдаешь себе в этом отчета.

Федотов смотрел на меня с неудовольствием.

– Ты хочешь вернуться в Москву?

Я раздумывала. Недолго, но раздумывала. После чего расстроено кивнула.

– Да. Наверное.

– Настя, ты поступаешь неправильно.

– Я знаю, – отозвалась я. – Мы с тобой оба поступаем неправильно. И уже давно.

Наверное, с того момента наши отношения и стали для меня непосильной ношей. Это не случилось быстро, молниеносно, всё происходило постепенно. С каждым днём, с каждой маленькой обидой и моментом задетого самолюбия, с каждым шагом, что мне приходилось делать назад, чтобы остаться в тени, незамеченной и не обвиненной, я всё больше и больше погружалась в душевную пустоту. Порой я смотрела на Ромку долго-долго, когда он оказывался рядом, когда занимался своими делами, когда спал, я смотрела на него и думала о том, насколько я его люблю. А ещё о том, почему тогда настолько несчастна рядом с ним. Если разбираться, копаться в происходящем, делать акценты на деталях, то я проводила рядом с Ромой куда больше времени, чем его законная жена. У меня даже были какие-то права, обязанности, меня никогда ни в чем не ограничивали. Рома, как истинный влюблённый мужчина, исполнял любые мои желания. Мы часто путешествовали вместе, он делился со мной своими мыслями, планами, тревогами и радостями, он обнимал и целовал меня так, как, наверное, никто никогда не сможет этого сделать, чтобы тронуть мою душу. Был такой момент, когда я поняла, что мы практически не расстаёмся. Альбина занималась своей карьерой, её съёмочный график был расписан на полтора года вперёд, а столичная жизнь… её столичная, семейная жизнь вроде бы и существовала, но, скорее, для публики, чем для неё, для её мужа и даже для меня. Мы все втроем заблудились в самообмане, во лжи, в каких-то призрачных надеждах, и, проснувшись однажды утром, я вдруг поняла, что прошло два года. Два самых лучших, самых насыщенных года моей жизни. Вот только я за эти два года так никуда и не сдвинулась с места. При всём при том, что могла позволить себе всё, что захочу, но, в то же время, я оставалась никем. И будущее, по крайней мере, ближайшее, никаких перемен для меня не сулило. Я неожиданно осознала, что Рома настолько привык к нашему жизненному распорядку, ощущает себя посреди глобального вранья совершенно спокойно и комфортно, его совесть не тревожит совершенно ничего. Он появляется на людях, в кругу друзей и знакомых, в кругу семьи со спокойной, уверенной улыбкой человека, который во всём прав. Похоже, он даже перестал бояться быть пойманным и в чём-то обличённым. Он перестал чувствовать себя виноватым, передо мной, перед Альбиной. Мы все проживали ситуацию, в которой Роман Федотов оказался хозяином положения, и настолько в себе уверился, что не готов был слушать ни единого слова критики. Он даже удивлялся, когда я принималась доказывать ему всю абсурдность происходящего. А ведь этот абсурд, созданный им, наша общая жизнь.

Последней каплей для меня стал один-единственный вечер. Альбина вернулась в Москву, у неё образовался перерыв между съёмками, достаточно длительный, какого не случалось давно, и я тут же ощутила себя лишней, обманутой, но, в то же время, коварной предательницей. Которая долгие месяцы, во время отсутствия сестры, раскручивала свои коварные замыслы, собираясь увести её мужа. Никакие замыслы я, конечно, не реализовывала, но увести хотела, что уж тут врать. И как только оказалась в доме отца, на семейном ужине, где напротив меня за столом сидела сестра и её законный супруг, почувствовала себя в ловушке. Почувствовала, что мои моральные силы, моё терпение и понимание попросту иссякли. Я сидела и таращилась на них, а Ромка смотрел на меня. И в его взгляде мне мерещились мольба, предостережение, просьба успокоиться, а я не могла. Не могла я успокоиться. На меня свалилось понимание того, что я трачу свою жизнь зря. Ведь человек, который месяцами рассказывал мне о том, что как только Альбина вернется со съёмок, он с ней поговорит и всё окончательно решит, в данную минуту сидел рядом с ней, молчал и улыбался моей семье. И мне в том числе. А потом Альбина, прервав свой заливистый рассказ о съемках и планах на ближайшие месяцы, вдруг схватила Рому за руку, посмотрела на всех сияющим взглядом и выдала:

– Рома, я подумала, может, мама с бабушкой правы, может, мне не стоит подписывать контракт на сериал? У меня будет год, сможем родить ребенка. – И посмотрела сначала мужу в лицо, а потом почему-то на меня. И улыбнулась ещё шире.

Мне показалось, что Альбина задержала на мне взгляд на долгую минуту, но, конечно, это было не так. Каких-то несколько секунд, в которые я не дышала, наверное, даже не жила, только кровь гулко колотилась у меня в висках. У меня было ощущение, что в этот момент все родственники смотрят на меня и наверняка знают, о чем я думаю, и от чего мне так нестерпимо стыдно. А потом, в следующую секунду, когда ко мне вернулась способность восприятия мира, я перевела взгляд на лицо Федотова, и поняла, что смотрит он не на меня. Куда угодно, но не на меня, и его рука всё ещё под ладонью жены, и мой отец что-то говорит зятю ободряющее, а тот спокойно сидит и продолжает улыбаться. За ту улыбку я Федотова возненавидела. Эта ненависть всколыхнулась во мне ослепительной вспышкой, я никогда подобного не испытывала, и помню то чувство до сих пор. И от этого воспоминания мороз по коже.

Это было самое большое унижение в моей жизни. Именно из-за него, из-за Федотова, из-за его реакции. Когда он сидел и улыбался моим родственникам, а я… я, которая последнюю неделю провела в одиночестве в своей квартире, которая бесконечно уговаривала себя, что в ближайшее время что-то изменится, что всё наладится, что непременно решится, чувствовала себя непроходимой дурой. Я ведь опять поверила. Я верила не неделю, не месяц, и даже не один год. Я просто верила этому человеку, всему, что он мне говорил, чем меня успокаивал, и от осознания этого становилось непередаваемо горько. И эта горечь, казалось бы, начала разъедать меня изнутри.

– Давно пора, – сказала тем временем бабушка, и зачем-то похлопала по руке меня, хотя, взгляд её был обращён к старшей внучке и её мужу. А я съёжилась внутренне, хотя, я принялась успокаивать себя тем, что мне ободряющее похлопывание досталось лишь потому, что я сидела за столом рядом с Зоей. Кого, как ни меня, ей было хлопать? – Роме непременно нужен наследник, – продолжила бабушка. – Да и нам тоже. Кто его родит, как ни Альбина?

Я нацепила на лицо улыбку, и так просидела с ней до самого конца ужина. Понятия не имею, как смогла справиться с собой.

– Настя, разве ты у нас на ночь не останешься? – удивился отец, когда я засобиралась в город. Как только поняла, что можно бежать, так и побежала сломя голову. Мне хотелось плакать, кричать, топать ногами, а сильнее всего мне хотелось вцепиться Федотову в лицо. За все унижения, которые я из-за него пережила за эти годы.

– Не могу, – ответила я, стараясь не встречаться с Родионом взглядом. И сообщила: – я уже вызвала такси.

– Зачем такси? – услышала я Ромкин голос за своей спиной. – Тебя отвезут.

– Обойдусь, – огрызнулась я, не справившись со злостью.

– Настён, ты какая-то взвинченная. – Отцу пришло в голову обнять меня, и мне пришлось повернуться и позволить ему это сделать. И, конечно же, я встретилась взглядом с Федотовым. Тот смотрел на меня со снисходительностью, словно мне пришло в голову покапризничать.

Я освободилась от объятий отца, через силу тому улыбнулась, и с огромным облегчением вышла за двери дома. Только закрыв дверь за собой, поняла, что ни с кем не попрощалась. Ни с бабушкой, ни с сестрой, ни с Еленой. Но вернуться было выше моих сил.

Я даже не плакала в тот вечер. У меня было состояние непонятного отупения, я полночи лежала и таращилась в темноту. В душе всё рвалось на мелкие клочки, но я не пролила ни одной слезы. Приехав, отключила телефон, чтобы Федотов не мог позвонить, и теперь просто думала, находясь наедине с собой. Знала, что он не приедет. Знала, что объяснить, куда он отправляется на ночь глядя от жены и семьи, после долгой разлуки с Альбиной, ему не удастся. До утра он останется в доме Кауто, а я до утра всё решу. В этом я была уверена.

А ещё я была уверена, что моя любовь затоптана, и её уже не отмыть, не отбелить, и той самой, чистой и великой она больше не будет. И всё благодаря Роману Федотову. Я разучилась дышать, я разучилась доверять. В ту ночь я была уверена, что и любить тоже разучилась, отбили всякое желание.

– А что происходит?

Федотов приехал на следующий день, открыл дверь своим ключом и вошёл. Я знала, что он приедет, я его ждала, и поэтому была готова. К тому моменту, когда он появился в моей квартире, всё было решено. Он опоздал. Федотов опоздал, он уже ничего не мог решить. А ведь я его предупреждала, однажды я ему сказала, что он дождется того момента, когда всё решу я. И он ничего не сможет изменить. Конечно же, он мне не поверил. Помню, как усмехнулся, как протянул ко мне руку, чтобы погладить по волосам, как маленького, неразумного котенка. А я знала, знала, что случится всё так, как случится. Если он не решит предпринять какие-то шаги.

Он не решился. И вот к чему мы пришли. Когда стоим посреди квартиры, смотрим друг на друга, а изменить уже ничего нельзя.

Ромка обвел глазами собранные кучками вещи – на полу, на диване, книги стопками на подоконнике. И повторил:

– Насть, что происходит?

– Я позвонила риелтору и попросила сдать квартиру на длительный срок, – сообщила я ему. – Чем дольше, тем лучше.

– Зачем?

Я сделала глубокий вдох.

– Затем, что я уезжаю из Москвы, Рома.

Он меня разглядывал. Недоверчиво. После чего поинтересовался:

– И когда ты это решила?

– Вчера. – Я на всякий случай отступила от него на шаг. Старалась казаться уверенной. – Когда сидела напротив тебя за столом. Посидела, посмотрела, послушала. И пришла к выводу, что мне здесь не место. Как говорит мой отчим: где родился, там и пригодился.

– Ты сошла с ума, – сказал он. Не спросил, не удивился. Он заявил.

Я же в ответ безразлично пожала плечами.

Отвернулась от него, принялась разбирать учебники, которые мне необходимо взять с собой. На Федотова старалась внимания не обращать. Он меня взглядом сверлил, а я ждала, когда он уйдет. Хотя, знала, что просто так не уйдет.

– Настя, ты из-за вчерашнего, что ли?

– Нет, – отказалась я. – Не только из-за вчерашнего, а ещё из-за позавчерашнего, и из-за полугодовалой давности, и двухлетней, и, вообще, из-за всего. – Он шагнул ко мне, протянул руку, а я отскочила от него, как ужаленная. И предупредила: – Не трогай меня.

Федотов возвёл глаза к потолку. И выдохнул с мучением:

– Настя.

Я смотрела на него, оценила его мученический вид, страдание и недоверие к моему серьёзному настрою во взгляде, и сказала:

– Мне с тобой плохо, Ром.

Он моргнул, на меня уставился. Всё страдание и усталость с него тут же слетели. А я продолжила:

– Мне плохо рядом с тобой. Я устала прятаться, устала притворяться. Устала засовывать свою самооценку в задницу. Устала жить, понимая, что недостойна. Развлекаться, спать, играть в удобство – это ради Бога. А всё остальное – это не со мной. Я устала стыдиться своих чувств, своих желаний. Устала стыдиться тебя. За то, что тебе так удобно жить. А я не понимаю, как так можно… Меня не так воспитывали, понимаешь? – Я головой качнула. – Я так больше не хочу.

– Ты просто устала, – сказал он, когда я замолчала. – Съездишь, отдохнешь, всё наладится.

Я горько усмехнулась, затем вздохнула.

– Я отдохну, не сомневайся. А что ты в это время делать будешь? Наследника рожать?

– Господи, Настя! Никто об этом не говорит!

– А надо бы. Знаешь, Ром, а я тоже ребенка хочу. – Я повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

Он помедлил с ответом, обдумывал. Затем кивнул, но с осторожностью.

– Всё будет, мы же с тобой об этом говорили.

– Я хочу сейчас. Я чувствую себя готовой. – Я специально говорила всё это и внимательно наблюдала за его реакцией. Мне было очень интересно. Но насколько интересно, настолько и больно, если честно. Потому что я отлично видела метание в Ромкином взгляде. – Я хочу замуж, – продолжила я настойчиво, – ребенка хочу. Хочу нормальную семью. Вопрос в том, готов ли ты.

– Ты же знаешь, я не могу без тебя.

Я головой печально покачала, отвернулась от него.

– Это не тот ответ.

– А что ты хочешь услышать? – повысил он голос в нетерпении. А я неожиданно подскочила, схватила со стола телефон и сунула ему в руку. И сказала:

– Звони.

– Что?

– Позвони и реши всё. – Я с вызовом смотрела ему в глаза.

Он молчал. Затем рискнул изобразить усмешку.

– Насть, сейчас?

Я решительно кивнула.

– Да. Это моё условие.

– Так не делается, Настя, – попытался увещевать он меня.

– Правда? – удивилась я. – То есть, когда тебе нужно решить что-то со мной, то всё делается именно так. Наскоком и в один момент. А когда дело касается Альбины, бизнеса, огласки – то так дела не делаются. – Я замолчала, выдохнувшись и задохнувшись от отчаяния одновременно, и Ромка молчал. Мы смотрели друг на друга, и мне было невероятно тяжело от того, что мои надежды не сбылись. Надежды были призрачными, я знала, что ничего он делать не станет, но искорка во мне всё-таки жила. Вот только истлела также быстро, как и появилась.

Я опустила руку, в которой до сих пор держала телефон. Опустила и вздохнула. Только попросила:

– Уйди.

– Настя, что ты делаешь? – попробовал он ещё раз. – Ты же меня любишь.

– Любовь, Рома, ничего не значит. Я могу тебя любить, но при этом жить без тебя, при этом хорошо жить, и понимать, что мне без тебя лучше. Поэтому любовь ничего не значит. Ты же тоже так считаешь. Иначе не делал бы так много ради личных интересов. И хотя бы раз признался мне в любви. Хотя бы раз за три года.

– Я люблю тебя.

Я ему улыбнулась. Не знаю, откуда во мне взялась эта улыбка. Я просто ему улыбнулась. И честно сказала:

– Я знаю. Но тебе этого мало. А мне мало того, что ты готов мне дать. Поэтому, – я пожала плечами, – не судьба.

Я больше не стала на него смотреть, между нами повисло тягостное молчание, я присела на корточки и снова принялась перебирать учебники. Голову опустила, и только боялась, что слёзы начнут капать на пол, и Ромка это увидит. Но он не увидел. Ушёл раньше. Постоял немного надо мной, злой и напряжённый, и затем развернулся и ушел. Дверь в прихожей хлопнула, закрываясь, а я закрыла глаза.

Моя жизнь сломалась.