Глава 14

— Как у вас здесь просторно! — я изображала вежливого гостя. — Неужели там еще коридор? Куда столько, если вы один живете? А вы один живете? Тогда непонятны эти имперские замашки на завоевание новых колоний… Я хотела сказать, как красиво!

Григорий Алексеевич усадил меня за стол и щедро отполовинил приготовленного блюда. Я ковырялась вилкой, успевая придумывать дальнейший план действий. Но поводов для возмущения у меня хватало — стоило для начала ухватиться за самый вопиющий:

— Я вот о чем с вами поговорить хотела, Григорий Алексеевич! Я, знаете ли, в курсе, как вы наводили справки среди моих поселковых соседей! Что на это скажете?

— А разве я это скрывал? — Он весело вскинул брови.

Какая непрошибаемая простота, но меня этой картой не перекрыть:

— Даже если и не скрывали, сам факт! Вы что же, за мной следите?

— Уборщица, — он произносил это слово мягко, будто вкладывал в него самый романтический подтекст, — я должен извиняться за то, что проявляю к тебе интерес? Желать узнать о тебе больше — это преступление? Тогда твое желание узнать обо мне больше как называется?

Удачно переводит стрелки, хитрый гад… Как если бы я тут была обвиняемой, ввалившейся в его квартиру, а не он сидел на скамье подсудимых! Потому я продолжала голосом прокурора, не сбиваясь с мысли:

— Я уж молчу о том, что вы сами признались в отношении к людям. Для вас они — букашки! Не вы ли сами заявляли, что большинство людей не стоят и пяти минут вашего времени?

— Заявлял. И не вижу связи. Букашки как раз для того и нужны, чтобы создавать фон или быть использованными по мере необходимости.

Вот после этой фразы сразу здорово припомнилось, почему я так запросто обрубила возможность наших отношений. Волна возмущения снова поднималась из живота к горлу:

— Об этом я и говорю! Вы в своем высокомерии даже Татьяну за пояс затыкаете, а такую еще попробуй заткни. У вас с ней характеры очень похожи — поразительное совпадение!

Он ел неспешно, больше поглядывал на меня с иронией. Снова, наверное, ждет момента, когда сможет переключить диалог со своих грешков на мои. Однако ответил без паузы:

— Любой секретарь похож на своего босса, как любая собака похожа на своего хозяина.

Кстати о собаках. Я косилась то в одну сторону, то в другую, но никаких признаков Васи обнаружить не могла. Пугливый какой питомец.

— Неправда, — я отреагировала на предыдущую реплику. — В Ирине Ивановне ничего от вас не было, как и во мне! И не надо говорить, что я не успела… особачиться. Татьяна тоже не так уж долго на вас работает, чтобы делаться вашей точной копией!

Мне от его взгляда не по себе становилось. Интересно, о чем думает? Не о том же, что я сюда с обыском заявилась, а не болтать?

— Возможно, Татьяна просто больше была к этому готова? — предположил он. — Но что насчет тебя, Любовь? Ты к чему готова? Какие прегрешения в тебе так и рвутся наружу?

Я оторопела. Слишком прямолинейно — он как будто озвучил именно то, что нас так сильно беспокоило. Признал за собой вину в этом процессе, поставил свою подпись на показаниях. И на такой вопрос не отшутишься, не притворишься, что слышишь очередную философскую лабуду: мое секундное изумление уже показало, насколько серьезно я восприняла.

И что ответить, когда в двух словах не опишешь? А не является ли мое больное любопытство, вот это самое мое присутствие здесь, тоже следствием «рвущихся прегрешений»? Отчего-то раньше я так на это не смотрела… И что бы сейчас ни выдала в ответ — окажусь уже в роли обвиняемой.

Выбрала переспрашивать — пусть он оправдывается. Для того наклонилась к нему ближе, хотя размеры стола не позволяли выражать мнение угрожающим шепотом:

— Не совсем поняла, на что вы намекаете, Григорий Алексеевич. Вы хотите сказать, что от вашего присутствия в человеке развиваются какие-то неприятные черты характера?

— Что ты, уборщица, это последнее, в чем я стал бы признаваться, — шеф и не думал напрягаться от моего взгляда. — А неприятные черты характера в людях есть всегда. Интересно, кого вы обвиняли, пока я отсутствовал? В смысле, когда я еще не родился, конечно.

Тоже верно. Да и вообще как-то сомнительно всерьез обсуждать подобные взаимосвязи — люди иногда гнусно себя ведут только по одной причине: люди никогда и не были идеальными. Я даже виновато поморщилась за то, что сморозила глупость, но тут Григорий Алексеевич добавил подчеркнуто нейтрально:

— Но определенный эффект отрицать все-таки нельзя. После общения со мной некоторые люди ощущают себя свободнее, ослабляют внутренние пружины. И если вдруг кто-то начинает выслуживаться так, как ни перед кем другим, — значит, он отпустил на волю внутренний порыв служить более сильному. А если кто-то поддается страхам, значит, страх в нем всегда был, просто запертый выработанным умением держать себя в руках.

— Вы сейчас серьезно? — Я нахмурилась. — Вы про какой-то гипноз говорите?

— Никакого гипноза. Возможно, самые чувствительные после общения со мной начинают мне подражать — ведь у меня вообще никаких пружин или границ внутри нет. Хотят высвободить храбрость, а случайно высвобождают страхи, например. Потому что их изначально было больше, чем смелости.

— Возможно, — задумчиво отозвалась я. — Вы мне какую-то психологию толкаете, а я в этом ни бум-бум. — Я смотрела на него так же прямо, как он на меня, мы будто мысли друг друга пытались прочитать и обоим это не до конца удавалось. Однако он сам заговорил о храбрости — уж этого добра во мне столько, что жить опасно. Но она же спровоцировала перейти к другой, более важной теме: — Знаете, Григорий Алексеевич, а мы с Татьяной в последнее время очень сдружились!

— Вы? — он удивился. — У вас же ничего общего.

— Сошлись на почве кофейной рецептуры. И теперь очень по-дружески делимся женскими секретиками. Вы ведь понимаете, нас, женщин, хлебом не корми — дай только какими-нибудь секретиками поделиться…

— Ну да. Притом и хлебом накормить не забудь. Продолжай, Любовь, я заинтригован.

— Так вот… Понимаете, она самым главным секретиком делиться с лучшей подруженькой не хочет. А интересует меня, чисто из женского любопытства, наличие у вас с ней интимных отношений. Может, вы просветите? Всякий раз, когда я исключительно по-дружески интересуюсь, у нее будто память отшибает! Или действительно отшибает?

— А женской дружбы без такой информации никак не получается? — он тихо смеялся.

— Никак, — отрезала я. — Но странно, что она будто не помнит! А вам про такое ляпнуть — плевое дело. Помните, как вы запросто мне про интрижку с Елизаветой Николаевной сказали? И та тоже делиться не хочет! Прямо все такие скромницы, сил нет!

— Елизавета Николаевна тоже твоя подружка?

Я прикрикнула, пока он своей веселостью нас обоих снова в шутливое русло не перевел:

— Здесь вопросы задаю я! Так было или нет? Я хоть Татьяне расскажу, а то она не в курсе!

Он подпер скулу кулаком и, по всей видимости, едва сдерживал смех:

— Уборщица, ты ревнуешь?

— Очень! — ответила таким тоном, чтобы и мысли не допустил о правдивости.

Но Григорий Алексеевич сделал вид, что сарказма не уловил:

— Мне претит традиция моногамии у исконно полигамных животных, но я не могу отрицать объективности точки цивилизационного отсчета для каждого эволюционного этапа…

— Чего? — перебила я грубо, поскольку он явно перешел на какой-то совсем неперевариваемый язык.

И мужчина смилостивился, вернувшись к русскому — ну, почти к русскому:

— Того, что я признаю за тобой это право. То есть если тебе для душевного комфорта хочется заявить на меня эксклюзивные права, я вполне могу пойти на эту уступку. В конце концов, через пару тысяч лет тебе и самой это надоест, а такое время потерпеть мне труда не составит. Я вообще терпеливый.

Я похлопала ресницами — больше для красоты, хотя эти секунды использовала для переваривания полученной информации. Переварила, но не посчитала лишним уточнить:

— Григорий Алексеевич, вы только что мне в верности поклялись, или мне показалось?

— Пока не поклялся, конечно. Но заявил, что готов на подобное — разумеется, сразу после аналогичной клятвы с твоей стороны. Нет ничего глупее, чем подписывать договор только с одной стороны.

И приятно подобное слышать, и жутковато. Видимо, я каким-то образом сумела пленить настоящего психопата. И как раз теперь нахожусь в логове психопата, а меня сюда даже без мешка на голове притащили. Ну и кто из нас нормальнее? Вот до дома доберусь, устрою мытье окон — я на этой неделе их еще не мыла, но только потому, что понедельник — и там подумаю об этом еще разок.

— Ладно, Григорий Алексеевич, мне пора, — я отложила вилку. — Лазанья восхитительна, между прочим. В том же ресторане заказываете? Они превосходно готовят!

— Спасибо. Сам готовил.

— Врете?

— Зачем? У меня же гениальные вкусовые рецепторы, забыла? Потому иногда я готовлю сам, хотя и редко из-за занятости.

— Тогда еще раз примите мой комплимент, — искренне похвалила я, а сама уже вскочила на ноги и оглядывалась на проем. Надеюсь, дверь он мне все-таки откроет? — Но не буду вас больше напрягать, и так прибежала без приглашения.

— Уже? — он улыбался так же легко. — И даже неинтересно посмотреть все комнаты? Проверить, нет ли у меня алтаря с твоим лицом или подсобки, забитой твоими фотографиями?

— А они есть?! — ужаснулась я и действительно очень захотела это проверить.

— Нет, конечно, — Григорий Алексеевич рассмеялся. — Зачем мне алтарь, если ты сама здесь?

— Откуда ж вам было знать, что я здесь окажусь?

— Некоторые события несложно предсказать в рамках романтических ухаживаний: твой характер плюс правильная настройка Татьяны — все сделано, жди, когда ты начнешь пробегать мимо.

— Не поняла намек…

— Говорю, что экскурсию по квартире могу провести. Ты уже бывала в моей спальне?

А вот этот намек я поняла. Сразу оба — и на желание затащить меня в спальню, и на то, что он даже не сомневается в моем вранье. И оттого уйти требовалось еще быстрее.

— Как-нибудь другой раз, Григорий Алексеевич! — я давила из себя приветливую улыбку.

— Когда будет этот другой раз?

— В… четверг! Утром! Подойдет? Но если вы в это время заняты, то, конечно…

— Ты лучше меня знаешь, когда я занят, уборщица. Не зря же начинала за мной шпионить уже с секретарского кресла. Но ради такой интересной встречи я освобожусь.

Он продолжал сидеть за столом, а мне очень требовалась помощь с несуществующим замком. И ведь уже обо всем договорились, чего еще мусолить? А о том, что я сама в четверг очень даже занята, потом как-нибудь сообщу — издалека от логова.

— Прово́дите, Григорий Алексеевич? — я надавила. — Мне бы до четверга от вас уйти, чтобы в четверг уже с новыми силами встретиться!

— Верно. Для свидания со мной нужны силы.

— Это не свидание! — решительно поправила я. — Я в прошлый раз ведь ясно выразилась. Просто у меня к вам миллион вопросов. И я их буду задавать, пока вы отвечаете, — а вот это получилось уже не очень решительно.

— Так задавай сейчас, — он улыбался сладко. — Ведь я здесь и все еще отвечаю. Сегодня поставщик встречу перенес — как раз тогда, когда ты пробегала мимо. Уже не в первый раз замечаю, как судьба мне благоволит. Она вообще обычно на моей стороне, — он почти незаметно скривился, о чем-то вспомнив, — кроме одного раза. Но и тот раз скорее можно списать на мою халатность. Ты пробралась сюда, а я спокоен — какие еще доказательства лояльности тебе нужны? Ты явилась отстаивать честь моих секретарши и бухгалтера, а заодно и свою отстояла. И заметь, я все еще спокоен. Так чего ты постоянно опасаешься, моя Любовь? Ведь этого страха в твоей натуре нет, ты его как будто силой воли призываешь. И зачем? Разве за все наше знакомство я сделал хоть что-то ужасное для тебя?

Машину водил так, что у меня от ужаса волосы внутрь расти начинали. Говорил такое, что я потом по полночи вспоминала и расшифровывала подоплеку. Квартиру вон себе какую отгрохал: внутри персик, снаружи курага… Провалами в памяти людей заражает. Не то чтобы меня это касалось, но опосредованно касается. Из добродушных бухариков сделал шпионов — а вот это уже непосредственно обо мне. О, у меня к нему претензий было больше, чем вопросов! Но ведь он, гад ползучий, все претензии принимает как должное, будто его ими хвалят. И из всего множества подспудных тем я неожиданно для себя выдала:

— А где Вася?

— Рядом с тобой висит. Он вообще любит на этом месте повисеть. С тех пор, как здесь повесился, — ответил Григорий Алексеевич такое, от чего я на месте подскочила.

Огляделась — сочиняет! Никого в столовой, кроме нас, не было! Или Вася — микроскопический хомячок, которого еще и разглядеть надо? Висит?!

— Где?! — у меня вдохи перекрывались выдохами от накатившей жути.

— Я пошутил, уборщица. — Григорий Алексеевич наконец-то со смехом встал. — Нет здесь никакого Васи, сама ведь видишь. Я иногда разговариваю с самим собой — это от одиночества. Чувствуешь, как я веду к тому, что прошу прекратить мое одиночество?

Подобное я успешно пропускала мимо ушей:

— Бывает! Я и сама изредка люблю поговорить с человеком, полностью разделяющим мои убеждения. Но еще ни разу не называла себя «Васей»!

— А какая разница? Мне и «Гриша» не особенно нравится.

Я выдохнула с некоторым облегчением:

— Ну ладно, дело ваше. Это объяснение я хотя бы понять могу. Итак, на выход?

Он прошел мимо с усмешкой и на самом деле направился к двери. Я нетерпеливо топталась за его спиной — рвалась на свободу примерно так же, как когда-то Ирина Ивановна из офиса. И все-таки радовалась. Ничем плохим моя преступная вылазка не обернулась, даже наоборот — приятно поболтали. То-то Танюшка будет удивлена.

Открытие двери я наблюдала с особым любопытством — босс просто приложил ладонь к поверхности и потянул на себя. Надо же, я про такие способы слыхом не слыхивала. В следующий раз сама попробую. То есть я точно нацелилась, что следующий раз будет? Да конечно, будет! Ему следовало устроить что-то немыслимое, чтобы меня сильнее насторожить. А когда любое действие не оборачивается проблемами — психика продолжает намеченную траекторию полета.

Вежливо попрощавшись, я подошла к лифту, нажала кнопку. Григорий Алексеевич, как самый приветливый хозяин, не спешил захлопнуть дверь и с улыбкой смотрел на меня. Я тоже косилась и тоже улыбалась. Мы тут такие оба приветливые и дружелюбные, загляденье!

Я уже заходила в лифт, когда расслышала:

— Дуй за ней, хоть какой-то толк от тебя будет. И маякни мне, если попадет в опасность. С таким бойким характером она рано или поздно вляпается…

Конца фразы я не расслышала и закатила глаза к потолку. Это он по телефону с кем-то или опять с воображаемым собой? Вот только в описании как-то запросто угадывалась именно моя персона. Но за мной никто не пошел — и то славно.