Глава 16

— Ну что, поехали?

Телефонный звонок раздался после второй пары в четверг. И, честное слово, я секунд тридцать думала, стоит ли вообще принимать вызов или сразу внести номер в черный список. Но манипуляции Григория Алексеевича действовали — он пугал меня до чертиков, но при этом вызывал глубинное любопытство, которое невозможно было унять.

— Куда? — тем не менее, вопрос прозвучал устало и почти обреченно.

— На свидание, — он, судя по тону, веселился. — Татьяна мне только что сообщила, что ты занята.

— И? У вас не получилось связать ее слова с реальным положением вещей?

— Мы совершенно по-разному понимаем реальное положение вещей, моя Любовь. Ну что, поехали?

Я опомнилась:

— Если я куда-то и поеду, то к какому-нибудь экстрасенсу! Я вчера весь вечер убила на просмотр объявлений о разных колдунах! Мне срочно надо побеседовать с кем-то из них!

— Чем же они могут тебе помочь, уборщица?

— Ампутировать Васю! Уже бы летела на операцию, была б возможность определить, кто из них не шарлатан!

— О, ну как раз в этом я спец — на взгляд отличу реального черного колдуна от клоуна с побрякушками. Это будет странное свидание, но если ты так хочешь…

— Нет! — перебила я. — У меня контрольная на следующей паре! Простите, не могу составить вам компанию! Все, мне пора, преподаватель пришел.

— А, этот? — продолжил Григорий Алексеевич, входя в аудиторию сразу за пожилым лектором по высшей математике. После чего убрал телефон в карман, пока я разевала рот.

Постучал преподавателя пальцем в плечо, поймал удивленный взгляд, наклонился и что-то сказал. Профессор слушал сосредоточенно и внимательно. После чего Григорий Алексеевич совершенно беспардонно всучил ему пачку денег, и тот — а вот это уже было совсем немыслимо — кивнул и положил деньги в карман поношенного пиджачка, здорово его оттопырив.

Я не вполне уверена, что все студенты осознали смысл этой сцены — да она просто в голове не укладывалась, потому было проще отыскать какие-то другие объяснения. Но мой дорогой директор не был бы сам собой, если бы не добил ситуацию до неперевариваемой катастрофы:

— Все, уборщица, — он нашел меня глазами. — Пойдем. А то я зря, что ли, дела раскидывал? За контрольную у тебя пятерка, кстати. Поздравляю. Всегда знал, что ты у меня умница.

Теперь одногруппники уставились на меня, словно именно я здесь общественный порядок нарушала и прямо на глазах пары десятков свидетелей занималась взяточничеством. Взяла сумку и заторможенно поднялась. Надо было отсюда выйти — хотя бы для того, чтобы этот человек не закопал меня окончательно еще парочкой подобных выкрутасов.

Я уже в коридоре смогла собраться с мыслями и резко развернулась — хорошо хоть исчадие ада шло следом, а не осталось шокировать людей!

— Григорий Алексеевич, — я почти шипела. — Мне показалось, или вы заплатили за мою контрольную?

— Показалось, — ответил мужчина так, что сразу ясно — не показалось.

— Вы хоть представляете, насколько это оскорбительно? Ведь я готовилась — наверняка я получила бы эту пятерку без нечестных маневров! У вас когда-нибудь отнимали то, что вы и без того имели?!

— Было. Но и тогда я так страшно не верещал, — он не собирался тушеваться от моего возмущенного вида.

Мне же на ум приходило все больше и больше аргументов:

— Но взятка… на глазах у всех! Подождите… Семен Серафимович не берет взятки! О его принципиальности каждый знает. Да и пиджак его в подтверждение — он высшую математику ведет, которую половина студентов принимает за койсанский язык, Семен Серафимович как раз мог бы озолотиться на одних зачетах! Потому не надо мне заливать, что он всегда таким был!

— Не был, — вкрадчиво констатировал Григорий Алексеевич. — Но в моем присутствии люди нередко начинают делать то, чего подсознательно хотели. Старичок всю жизнь держался — но вот он я, лакмусовая бумажка когда-то промелькнувшей мысли. Да, намерение не равно действию. Если бы люди реализовывали все, о чем хоть раз подумали, то мне и делать бы в этом мире ничего не пришлось.

— Какой кошмар, — я схватилась за голову, — на глазах у всех! Человек ничего подобного не делал, а теперь забылся — да так, чтобы это все увидели?! Вы хоть понимаете, что натворили? На старости лет достойному преподавателю репутацию сломали!

— Ничего я ему не ломал. Все произошло нагло и открыто. Любое преступление обесценивается, когда проворачивается с такой наглостью. Уж поверь, они и думать уже забыли, и сейчас соображают, откуда у тебя взялся настолько очаровательный кавалер.

— Не кавалер, а кавалерия! Вооруженный отряд головорезов — вот вы кто.

— Имя мне — легион? — пошутил он.

Но ироническое сравнение с нечистой силой отрезвило меня, вернуло недавний страх и заставило вспомнить о последних событиях. Я спонтанно отступила назад. Если мармеладный босс больше в институте появляться не станет, то проблемы Семена Серафимовича на том и окончены, а вот мои, как вижу, только впереди. Передо мной какое-то непонятное зло в деловом костюмчике, и это зло обладает способностью творить свои злые чудеса… И что делать? Развернуться и нестись во весь опор? А ноги будут слушаться? Те самые ноги, которые не всегда делают то, чего хочу я.

— Я принес для тебя подарок, уборщица, — Григорий Алексеевич не выглядел напряженным и за мной не шагал, создавая ложную видимость, что не давит.

Он вынул из внутреннего кармана какое-то украшение — на длинной симпатичной цепочке небольшая колючая конструкция из проволоки. Сложно придумать что-то безвкуснее.

— Как уродливо, — отметила я.

— Сам делал, — похвастался босс. — Это древний знак моего имени. Кое-как смог воспроизвести, да я и не ремесленник, потому вышло немного криво.

Словом «криво» это проволочное убожество не назовешь. От всей конструкции только цепочку и можно носить без ущерба для имиджа. Я попыталась взглядом выразить свое отношение, однако притом соображала, бежать ли на выход или лучше, наоборот, к лестнице на второй этаж, где водится нервная замдекана. Хоть какая-то злая сила должна быть и на моей стороне.

Но моя беспечная заторможенность позволила Григорию Алексеевичу решить, что я вовсе не против принять такой дар. Он легко и без какой-либо торжественности накинул цепочку мне на голову, поправил кошмарное сплетение проволоки на груди, пальцем вынул прижатую прядь волос, на секунду коснувшись голой шеи. Почти сразу я заметила в мыслях туманную заторможенность, а от прикосновения меня пронзило приятным разрядом, но я не успела его осознать, слушая обволакивающий голос:

— Пока носишь мое имя, Любовь, ты называешься моей прямой последовательницей — а таких людей в этом мире больше не осталось. Нравится быть частью легиона?

Я медленно провела рукой поверх амулета и ответила, повторяя:

— Какое уродство. Выкину при первой же возможности в ближайшую урну.

— Как знаешь, — он пожал плечами и не выглядел расстроенным.

А я выпрямилась, вся недавняя мистическая жуть куда-то испарилась. Чего мне бояться? Его? Разглядывала теперь мужчину открыто и с любопытством. Симпатичный самец, чего уж там, в этом своем костюмчике вообще неплохо смотрится. Прибежал за мной в институт, поскольку иначе я с ним встречаться не захотела — натуральный влюбленный щеночек. Но небезобидный, я не дура, чтобы этого не понимать. Может управлять людьми, делать из них худшие версии, но разве это плохо? Разве мне нужна собака без зубов? Не прибеги он, сейчас бы я сидела и писала контрольную по математике, будто мне в жизни заняться больше нечем. Благодарить нет смысла. Он и так должен радоваться, что я с ним общаюсь.

И ничего такой — глаза только неопределенного цвета всю внешность портят. Ой, да какая мне разница? Он уже готов передо мной стелиться — влюблю в себя окончательно, замуж за него выйду, а потом намекну, чтобы линзы носил. Я, его Любовь, имею право выдвигать свои требования… Хотя нет, первым требованием будет приличная сумма денег на открытие собственной клининговой компании. Пусть мармеладом занимаются те, кто интереснее ничего не придумал.

Я подалась к нему, заглянула снизу в глаза и проговорила медленно, а такого проникновенного голоса раньше за собой не замечала:

— Гриш, так у тебя нет своего самолета?

— Не обзавелся.

— Очень жаль. Я бы в Париж на обед сгоняла. Ну ладно, — я слегка скривила губы, — тогда чем ты будешь меня удивлять?

— Можем сразу отправиться ко мне. Закрепим отношения петтингом, фистингом и глубоким эмоциональным проникновением.

Я оценивающе осмотрела его с ног до головы. Предложение меня полностью устраивало, такую груду сексуального мяса непременно нужно попробовать на вкус. Но соглашаться не спешила — знаю, что за многими мужчинами водится привычка тут же терять интерес к предмету обожания, если предмет быстро сдается. Не продешевить бы.

— Потрахаться всегда успеем, — отмахнулась я. — А пока можно начать с бутиков. Что это за кеды на мне — нищенское убожество! — я приторно улыбнулась ухажеру и добавила в тон сладкой убедительности. — Мне от тебя ничего не надо, кроме как выглядеть красивой — для тебя же.

— Можно и с бутиков начать, — согласился он весело. — Все, лишь бы ты не напрягалась.

Напрягаться я и не думала. Пусть весь мир напрягается от того, что я шагаю по земле. Не вздрогнула и после того, как развернулась, а перед моим взором всплыла полупрозрачная фигура невысокого лысоватого и полноватого мужичка. О, так за мной еще и призраки ухаживают?

— Вася? — сразу поняла я. — И ты здесь?

Григорий Алексеевич пояснил с усмешкой:

— Мой домашний питомец, если можно так выразиться. Как раз из тех, кто не умел свои намерения при себе держать. Наворовался, над родными наиздевался, пока они от него все не отвернулись, и потом повесился — чтобы всем подряд отомстить. Идиотина и не понял до петли, что они только рады будут. А после смерти неожиданно поумнел. Меня как увидел, так каким-то маятником назначил — типа готов служить и хоть что-то хорошее сделать, раз в жизни не успел. Придурок, одним словом. Один в нем плюс, что немой.

— А зачем делать что-то хорошее, когда и так жизнь весело прожил? — не поняла я.

Вася вызывал у меня брезгливое отвращение. Еще и надета на нем была майка-алкоголичка. Если уж собрался после суицида еще здесь торчать, то надо было побеспокоиться о внешнем виде!

Но что-то в Васе меня смутило. Взгляд его… выражение лица. Грустное, слегка удивленное. Он пялился на меня будто с осуждением! На меня, хотя я разгуливаю всего лишь в безобразных кедах, а не с веревкой на шее. Я бы еще от неудачников осуждение терпела!

— Вась, испарись, — потребовала равнодушно. — Бесишь.

Но он послушался только после того, как Гриша с тихим смехом кивнул.

В такие бутики я раньше даже не заходила — меня одни вывески пугали до дрожи. Сейчас же ничего испугать меня было не способно. Я тут с симпатичным кошельком на шопинг вышла — вот пусть он марку и держит. А если заявит, что дорого, — обзову жлобом, обижусь и уйду.

Сменила я не только обувь — весь прикид. Ого, оказывается, я настоящая красотка! И почему раньше шпильки не любила? Ведь они делают ноги зрительно в три раза длиннее, особенно в узких дизайнерских джинсах. В отделе косметики мне уже было скучно, но я подошла к стойке, взяла ярко-красную помаду и перед зеркалом подвела губы. Прекрасно! Что там орет эта продавщица? Не пробник? Так разберитесь между собой, меня зачем дергать?

Поправила волосы — ах, хороша, зараза. Еще нужно в салон красоты как-нибудь заскочить, пока у моего верного пса запал не иссяк. Но, обернувшись к нему, я удивилась отсутствию расслабленной улыбки — Гриша скорее наблюдал за мной пристально, не выражал раздражения, но и про беззаботное счастье забыл. Вероятно, измучился всеми этими примерками: мужчины — они такие, посреди модных фейерверков начинают тосковать.

Я решила смилостивиться — не тянуть же терпение до тех пор, пока оно не порвется:

— Ладненько, Гриш, теперь в ресторан.

Он не возражал, но и не выглядел восторженным. Просто с задумчивой улыбкой подставил мне локоть. Ну а кто ему виноват, что влюбился в бриллиант? Иметь королеву, Гришенька, — удовольствие не из дешевых. А не нравится, так найди себе попроще. Кстати, по поводу «иметь» надо как-то ввернуть — пусть не надеется сегодня же чресла из штанов достать. Мне хватит хитрости его перехитрить.

В ресторане я отправилась в дамскую комнату — мой ухажер сам сделает заказ. У него к тому явный талант, признаю. Но возле мраморной раковины я снова в отражении увидела полупрозрачный силуэт.

— Пшел вон, Вася, — добродушно попросила я. — У меня к тебе нет претензий, но вид трупа портит аппетит.

Вася висел в воздухе — больше смешной, чем страшный — и пялился на меня выпученными глазами, перемешивая во взгляде укоризну и сожаление. Я его посыл не понимала, потому он начал тыкать обгрызенным ногтем мне в грудь, явно намекая на амулет.

— А, да, полная безвкусица, — согласилась я. — Но пусть пока повисит. Урок женской мудрости, Васёк: если хочешь стрясти с мужика все, что он может дать, иногда делай вид, что сама идешь ему навстречу.

Больше я для дискуссий повода не видела, потому вернулась в зал. Призрак, к счастью, вслед за мной не поплыл, но его внимание мне тоже льстило — какая же я все-таки офигенная, никого равнодушным не оставляю! Некоторым женщинам суждено быть настолько потрясающими, что даже мертвых мужиков с ума сводят.

Разговор за столом начала с важного, произнося слова мягко и выверенно:

— Гришенька, сегодня к тебе не получится. У меня смена через два часа.

— Смена? — тот удивился. — На работу сегодня поедешь?

— Конечно, — я не поняла причины его изумления. — Уже бы поехала, если бы не наша чудесная встреча.

— То есть будешь мыть полы? — зачем-то уточнял он.

— С превеликим удовольствием. Я вообще сейчас думаю, зачем ты нанял целый штат безруких старух? Ты, возможно, не замечал, но после них иногда в углах оставалась пыль! Вот бы мне всю их территорию… — я мечтательно задумалась, но потом вспомнила причину, почему до сих пор подобного не требовала: — А, я же еще в институте учусь. Может, проще купить диплом? В какую сумму это обойдется? Но что делать с тем, что мне и знания нужны для воплощения будущей мечты?..

— Мечты?

— Да, но сейчас вдруг пришло в голову, что бизнес-план мой с изъянами. Видел бычок на улице? Может, мне нужно стать мэром? Вот тогда я развернусь. В идеале, ввести бы смертную казнь за желание помусорить! Ты, должно быть, в курсе, какая казнь самая мучительная?

Гриша выглядел совсем иначе, необычно для себя. Он вообще очень мало говорил, но ловил каждое мое слово и внимательного взгляда, кажется, ни разу от меня не оторвал.

— Рад видеть, что хоть что-то в тебе остается неизменным, Чистильщица. Значит, суть твою я уловил верно. Но остальное…

— Что остальное? — не поняла я. И поскольку он не ответил, сама плыла по течению своих мыслей: — А, вспомнила. Ты Татьяне скажешь, что мы встречаемся? Мы же встречаемся? — я с многозначительной улыбкой глянула на его губы. Сама же вдруг захотела потянуться к ним, но остановила порыв — обломится. Хоть и такой притягательный… Эх, не все сразу. Вернулась к брошенной фразе: — Чтобы дурочка больше ни на что не надеялась, а то ее не поймешь — то боится тебя, то совсем не против. Ах да, она же еще пару раз меня оскорбила! Не знаешь, где найти бандита, чтобы зубы ей выбил? Несильно! Все-таки она моя подруга.

Гриша становился все более и более хмурым:

— Мы с тобой теперь встречаемся. Наверное, именно этого я и хотел. Но ответь сначала — я тебе нравлюсь?

Я едва сдержалась от кривой ухмылки. Какие же мужики примитивные — им обязательно нужны подтверждения, чтобы держать либидо в форме. И умные женщины такие подтверждения дают:

— С первого же взгляда! — проникновенно говорила я. — Все твои закидоны я сразу находила мужественными и сексуальными.

— А как же обвинения в безумии? — он наконец-то улыбнулся.

— Весь мир безумен, — парировала я. — Но мне всегда были важнее твой ум и таланты. Гриш, да я всегда была в восторге от тебя! Просто не надеялась на внимание с твоей стороны, вот и включала защитные рефлексы. Любая здравомыслящая девушка мечтает о таком, как ты. И я не исключение.

Он вдруг сменил тему непонятной репликой:

— Это не ты, уборщица. Рефлексы ты включала далеко не из-за восторга, а потому что именно так и думала. Слова не выбирала, не пыталась произвести какое-то впечатление, а всегда оставалась собой. Раздражающе смелой. Сколько наглых эпитетов ты бросила в мой адрес — парализующая прямота, которую может себе позволить только сверхсущество. Причем в первую голову ты бросалась защищать других, иногда саму себя забывая защитить. Такое покровительство позволяют себе только львы и диктаторы. Сегодня же ты выглядишь потрясающе, я раньше и не замечал, как ты красива. Но чем больше я на тебя смотрю, тем меньше ты мне нравишься. Думал, что позволю тебе носить мое имя, и это наконец-то приблизит тебя ко мне. Приблизило. И, как ты правильно сказала, перестало делать тебя исключительной. Лебезишь, врешь, изворачиваешься, как миллионы других. Куда уже падать с такой моралью? Разве что до мэра…

Я досадливо поморщилась, хотя и попыталась это скрыть. Вот зачем он такой умный? Все пытается проанализировать, до всего докопаться. Не лучше ли мне найти какого-нибудь богатого идиота — бонусы те же, а выводов меньше. Богатый идиот может быть не таким симпатичным — плевать. Я так хотела перехитрить Гришу, что случайно саму себя перехитрила. Умные мужики не выносят стерв, то есть со стервозностью следовало быть осторожнее… Хотя нет — следовало его поцеловать, а не останавливать это желание! Тогда он растекался бы романтичной лужей, а не думал о моем характере. Теперь же оставалось выкручиваться, но желательно каким-нибудь нейтральным тоном:

— Преувеличиваешь, дорогой. И тебе ли говорить о морали?

— Не мне, — признал он. — Но вижу, что такая ты не вызываешь во мне восхищения. Лучше уж будь раздражающей, чем такой банальной. Лучше уж будь моей противоположностью, чем паршивой копией.

Он резко протянул руку к моей груди и сжал амулет в кулаке. Рванул на себя, без труда разрывая цепочку. Я вскрикнула от такого нахальства — кто ж подарки обратно забирает? Но возмутиться не успела — слова застыли в горле.

Я медленно переводила взгляд с модной блузки ниже, надолго остановилась на изящных ботильонах. А свои удобненькие кеды я, получается, прямо в примерочной бросила? Вот ведь дурная… Они пять лет служили и еще столько же проработали бы — и в пир, и в мир. А на этих ходулях я в институте ноги буду ломать? Сразу после электрички и метро?! Нет, симпатично, конечно, но форменное безумие. Потом постепенно вспомнила ценник — аж гортань пережало. Уставилась на собеседника, который теперь беззаботно ковырял ложкой десерт.

— Мы… Я не понимаю, зачем все это накупила, но мы можем это вернуть? — поинтересовалась на выдохе.

— Зачем возвращать? — Гриша изображал, что не понимает.

Но меня переполняло возмущение — разумеется, самой собой. Я чем, вообще, думала?!

— Потому что я не могу себе позволить такие покупки! И у меня нет денег, чтобы вам вернуть такую сумму!

— Как забавно, что ты снова перешла на вы — вижу, где ставишь дистанцию. Не нужно возвращать, уборщица, это подарок.

— А мне вообще нужны такие подарки? — я будто саму себя спрашивала. — От вас?! От вас, которого вообще бояться нужно и уж точно не записываться в ваши должницы?

— Вот и раздражение не заставило себя долго ждать. С возвращением, моя Любовь.

— Никакая я не ваша! — я слишком сильно злилась на себя, на свое поведение и нелепые мысли, потому и пыталась сконцентрировать гнев на том, кто рядом сидит. А потом вспомнила еще деталь и завопила вообще с другими эмоциями: — Я видела Васю! О господи, я видела привидение! А-а!!! Я спятила? О… Мне срочно нужно в психиатрию! Григорий Алексеевич, я опасна для окружающих? — подумала и решительно добавила более существенный вопрос: — А вы?!

— Слишком много раздражения. Как в старые добрые времена, — он отвечал без особых эмоций — с усталой улыбкой. — Успокойся, уборщица. Нужно время, чтобы это все осознать. Ешь десерт — он настолько хорош, словно я сам рецепт придумал.

Я подавила желание немедленно сорваться с места и сбежать. Куда бежать? Особенно от своих мыслей. Теперь я уже не могла отрицать всей затопившей меня мистики, о которой я давным-давно догадывалась, которую с такой тщательностью и раскапывала все это время. И она вряд ли останется здесь, когда я убегу. Минут пять соображала и пыталась восстановить дыхание. А потом с трудом заговорила:

— Начнем с главного, Григорий Алексеевич: что произошло с Татьяной? Почему она не помнит некоторые моменты? Она в опасности?

— Это и есть для тебя самое главное — о чем я и говорил, — он все-таки расслабился и стал выглядеть точно таким же, как всегда раньше. — Не кто я есть, не зачем ты мне нужна, не сила моего имени в древнем знаке, а что страшного произошло с кем-то другим. Ничего особенного с ней не произошло и не произойдет. Мне не нужны трупы за спиной.

— Объясните! — потребовала я, пытаясь затолкать страх куда поглубже — сейчас ответы важнее, чем приятно побояться.

— После того как я решил, с твоей подачи, не тянуть эмоции со всех людей, то есть не доводить их до истерики, я начал испытывать голод. Эх, как раньше было удобно — наорал на цехового мастера, весь день сытый ходишь. Я выбрал более рентабельный и менее заметный путь — высасывать часть энергии непосредственно из кого-нибудь. Им все равно — легкая слабость и пробел в памяти, а мне сытно. Согласись, от этого все выиграли.

— Не соглашусь! — я мотнула головой. — Вы же жрете людей! Каннибал!

— Не людей, а их эмоции. Любые. Просто плохие вызвать проще всего. Этим половина населения занимается — и никто их в каннибализме не обвиняет. Неужто никогда не замечала, как некоторые жрут твои отрицательные эмоции, умело их вызывая? Но я больше, чем любой человек, потому и питаюсь буквальнее.

Я не могла справиться с мышцами, они от перенапряжения затекли. Все тело мерзло от нервов.

— Что вы такое? Какой-нибудь древний вампир? — я все-таки задала этот нелепый вопрос, который и в голове разумностью не радовал.

— Слово «вампир» люди придумали намного позже моего рождения, я тогда и рядом не пробегал. Но могу отрастить клыки. Если тебе нравятся мужчины с клыками.

У меня уже появилась уверенность, что он при желании может и рога с хвостом отрастить. Любой человеческий миф физически воплотить. И проверять подобное мне определенно не хотелось.

— Бред какой-то… — Я встала. — Вы несете бред! И меня им заражаете!

Развернулась, чтобы уйти, но он продолжал говорить, словно и не беспокоился о том, что беседа давно вышла из-под контроля:

— Посмотри на меня, моя Любовь. И увидишь бред.

Я не смотрела — как если бы точно знала, что его глаза перестали быть мутно-зелеными. Они насытились бездонным черным. Или красным… да, красный ему очень подошел бы. Мне не хотелось подтверждений, потому я не смотрела. И шагнуть вперед не могла: Вася больше не держал мои ноги, держало любопытство — услышать еще что-нибудь столь же дикое.

— И что будет дальше, уборщица? Позволь, я расскажу свой прогноз. Сегодня ты не поедешь на работу, сошлешься на болезнь или придумаешь другое оправдание. Ведь нужно переварить узнанное. Пройдет день, два, три — и ты переваришь. Успокоишься. И твоя натура потребует действий — или узнать остальные подробности, или искать способы, как спасти моих так называемых жертв. Хотя никакие они не жертвы, если разобраться.

— Вы ошиблись с прогнозом, — отозвалась я сухо. — Через день или три я буду думать о том, как вас изолировать от общества. Не знаю… Создать какой-нибудь орден из единомышленников, который вас остановит!

— Орден, — повторил он с тихим смехом. — Такие сумасшедшие энтузиасты и ломают мои планы. Но тебя я хочу видеть на своей стороне — ты будешь или на ней, или тебя не будет вообще. Чистильщица обладает мощной силой, но несравнимой с моей.

— Угрожаете?

Ответа на этот вопрос я ждать не стала, он как раз и не был нужен, если я собиралась вообще в ближайшие три дня уснуть. Но тем не менее опасность в голове осела. Эх, жаль, что трусости во мне так мало, а смелости в желании навести порядок так много — мой бич, мое проклятие. Но не удивлюсь, если единственный мой значимый козырь. Раз само это существо — а как теперь называть директора, внезапно переставшего быть таким мармеладным? — признает за мной мощь.

Во всех терзаниях я зацикливалась на одной и той же мысли — он сам мне открылся. Я много чего подозревала, но вряд ли сформулировала бы так однозначно. Копалась бы дальше, не унималась, следила, пробиралась бы к нему в квартиру, осматривала бы кабинет, однако на поиск тех же ответов ушли бы годы. Так зачем? В чем причина его искренности по отношению именно ко мне? Неужто я тоже какое-нибудь существо, которое вполне может носить звучное имя «Чистильщица»? Но меня нельзя назвать Злом! Без кошмарного амулета я самая обычная уборщица, всегда старающаяся поступать правильно! И буду поступать правильно, пока хватит моих сил. А Григорий Алексеевич — Зло? Или тоже нечто, которое могло выбрать любую дорогу, но случайно выбрало именно эту? Где заканчивается намерение и начинается действие?