Глава 19

Недолго мне позволили рулить, мягко говоря.

— Как здесь оказалась твоя машина?!

Я выкрикнула это нервно, как только поняла, куда Гриша меня направляет: на парковке нас ожидало это чудо современной техники, только удачным стечением обстоятельств не помятое во множестве аварий.

— Странный вопрос, Любовь, — у него откуда-то и брелок от сигнализации в кармане обнаружился. — Позвонил и приказал перегнать. Деньги и Мобильная Связь творят чудеса, если им правильно поклоняться. Настало время оживить вечер. Не тушуйся, ведь ты безрассудно смелая.

Я, наоборот, застыла на месте, сомневаясь:

— Я безрассудно смелая, но не настолько. И, кажется, ты о чудотворцах говоришь, как об одушевленных существах. Интернет бы еще упомянул для полного комплекта.

— Я о нем и не забывал. Но рад, что ты неосознанно подтверждаешь ход моих мыслей. Так что, покатаемся?

Мой мозг все никак не мог перестроиться — он по привычке оперировал знакомыми шаблонами и подкидывал кадры, как мы уже «катались». Но ведь теперь я знаю много больше! Гриша водит машину как сумасшедший не только потому, что сам по себе сумасшедший: это и способ получить хоть какой-то драйв, и реальное умение реагировать на какой угодно скорости, и сама возможность оплатить любые штрафы. Однако на других людей ему плевать — и сложно объяснить, что пострадать могут не только пассажиры его авто… Притом меня немного разозлило, как он запросто впендюрил свой пункт в мое свидание! Но я не показала раздражения. Хоть это осознала: любые отрицательные эмоции показывать нет смысла, если не собираешься устроить древней сущности моральный перекус. А вот говорить на его языке вполне реально:

— И что мне за это будет? Ну, кроме риска множественных переломов.

— Пока едем — я буду отвечать на вопросы. За дорогой ведь надо следить, некогда серьезно обдумывать ход разговора.

— Тогда почему мы до сих пор стоим? — поторопила я.

Непредусмотрительно с моей стороны — решить, что такое испытание со временем воспринимается легче. Это мы пока еще по заторенным улицам маневрировали, я ощущала расслабленность, но стоило лишь выехать за город, как я и сама забыла, какие вопросы надо было срочно задавать:

— Что ты делаешь? — кричала я, как будто чувствуя свистящий ветер в ушах, который обязательно должен вызываться так быстро мелькающими огнями. — Играешь в какую-то игру? «Добраться до Питера за шестьдесят секунд»?!

— «До Ростова за сто двадцать», — отшутился он. — Мы в другую сторону едем. Ты даже этого не уловила?

— Уловила! Но земля-то круглая! Скоро уже там Атлантический океан?

— Так ты глаза открой и сама смотри, — он смеялся над моим страхом. И оттого почему-то было стыдно сильно бояться. — И вообще, попытайся расслабиться и поймать это ощущение полета. В мои времена таких средств передвижения не было.

Я мгновенно переключилась на поднятую тему и даже кричать расхотелось. В его времена — это примерно тысячу лет назад? Разум трещит от одного представления. Неужели он существовал уже тогда, когда между мелкими деревнями ездили на скрипучих повозках с одной лошадиной силой? Спрашивала я очень аккуратно — чтобы не выдать Васю. Получилось бы подло, если тот еще не успел выдать меня.

— Гриша, я правильно понимаю, что ты только включаешься в нашу цивилизацию? Иначе машины тебя уже не удивляли бы. В этом случае, чем ты занимался в промежутке между своей цивилизацией и моей?

— Отдыхал. Устроил себе небольшой отпуск, — он улыбался и на меня не смотрел.

— Где? — я интересовалась вкрадчиво.

— Не слишком далеко отсюда. Тысячу лет назад то место не было заселено — глупцы посчитали, что так и останется, потому и придумали отправить меня в отпуск посреди лесной чащи.

— Кто? — я и сама слышала, как коротко и емко звучат мои вопросы, но сердце колотилось от того, что он развернуто отвечает.

— Сумасшедшие фанатики, смутно похожие на тебя. Настолько отмороженные, что были готовы принести в жертву себя самих, лишь бы я отправился в отпуск. Я ценю в людях притупленное чувство самосохранения, потому даже не в обиде. Психопаты заслужили мое уважение, но попадись мне сейчас кто-то из их потомков — вырезал бы всю родовую линию, в честь старых заслуг. Больные кретины должны служить мне, а не каким-то там идеалам.

Как я их понимаю! Поаплодировать хочется тем храбрецам и низко поклониться. В наши времена таких героев почти и не осталось — вот я вроде бы решилась, а коленки постоянно дрожат. И было забавно слышать, как Гриша переключается от похвалы к ругани. Мне вот интересно, а он сам не заметил в своих словах возможную подсказку? Вероятно, мне не с его истории надо начинать осваивать этот неподъемный вопрос, а со своей? Вдруг я как раз один из тех самых потомков — это бы объяснило, почему коленки дрожат, а остановить решимость не можешь. Фанатичный кретинизм вполне может передаваться по наследству. Но если ему самому такая идея в голову не пришла, то я ее подкидывать не собираюсь. Лучше продолжать короткие вопросы:

— Как?

— Что как? — я, видимо, слишком долго размышляла — четырнадцать поселков успели пронестись мимо.

— Как в отпуск отправили? — мой тон был предельно нейтральным.

И, наверное, я переборщила в желании получить столь же откровенные ответы — Гриша расхохотался. И сквозь смех все-таки пояснил:

— Тебе нужен полный список заклинаний и амулетов?

— Не помешало бы…

— Любопытно, зачем?

Да нам обоим ясно зачем! Точно перегнула — чуть ли не открытым текстом признаюсь, и предателя Васи не требуется. Вернуть бы диалог ближе к иронии:

— Мало ли, — я беззаботно пожала плечами. — Мы же встречаемся, но можем и расстаться. Лучше заранее знать способы, как избавиться от бывшего в случае чего.

Он продолжал смеяться. Мне же оставалось досадливо скрипеть зубами. Плохой Любаша шпион, плохой! Такой безмозглый Штирлиц уже в первой серии прокололся бы!

Но показалось, что я все еще могу вклинить какую-то логику в свой допрос:

— Это вопрос доверия, Гриш! Помнишь, ты говорил о доверии? Да, у тебя нет никаких оснований доверять мне, но откуда у меня возьмутся основания доверять тебе? Я-то обычный человек, а что ты такое — я так до конца и не поняла. Сильно сомневаюсь, что на такой базе строится полноценное партнерство.

— Полноценное партнерство? — он никак не мог унять веселье. — Ты и в этом все перепутала. Я рожден повелевать. Все остальные рождены или служить мне, или быть моими ресурсами.

— То есть используешь всех?

— Именно, — он не стал отрицать. — Разница в степени использования и отношении. Мои последователи вряд ли остаются в обиде.

— О-о, мешками золота в них швыряешься?

— Разве что в самых примитивных. Умные всегда хотят большего — власти, возможностей, бессмертия.

Я невольно округлила глаза и склонила голову к окну, чтобы он не заметил мой шок. То есть бессмертие — не метафора? Оно настолько материально, что им можно награждать за заслуги? И мне предложат, если я от своих принципов откажусь?

— Подожди! — ожила я. — Где же логика? Если у тебя были бессмертные последователи, то куда они делись?

— Строго говоря, их и была-то всего парочка, — к счастью, он умерил хохот и намеревался, похоже, отвечать как можно честнее. — Это не такой приз, который можно спокойно тиражировать. Я не дарю бессмертие — я делюсь им. И каждый такой подарок означает, что сам я становлюсь уязвимее. Не имею представления, на которой из подобных сделок я сам сделаюсь смертным. Тьма, породившая сущности, подобные мне, куда-то испарилась — не истратилась ли она на детей?

— Допустим. Но где те два последователя?

— Мне-то откуда знать? А, вспомнил, одного я сам уничтожил, когда он мне надоел. А второй… да черт его знает. Уверен, фанатики из ордена сообразили, что с ним делать. Как минимум, отделили голову от туловища и спрятали в разных местах. Только меня нельзя уничтожить окончательно — я не умираю вместе с телом, потому в моем случае придется исхитриться с ловушками. Ты все запоминаешь, Любовь? Не пора ли еще записывать?

Он насмехался, подчеркивая, что без труда угадывает мои намерения. Но какие тут намерения? Зло ослабнет, если поделится своим даром со многими — сотней-тысячей-миллионом? — он и сам не знает. И тогда его можно убить. Ага, оставив притом целую армию его учеников. И хрен разберет, что хуже. Но мысль пошла дальше, я едва успевала ее взахлеб озвучить:

— А если что-то случится с миром? Не знаю… катастрофа какая-то мирового масштаба, которая уничтожит всех и каждого!

— Ты на что намекаешь? — поинтересовался он с улыбкой, будто сам на что-то намекал.

Нет, я не в курсе про конец света! Мне неоткуда быть в курсе!

— Да на что угодно! — уверенно врала я. — Про экологию слышал? Глобальное потепление, чтоб ему пусто было. Или про ядерное оружие? Человечество, как видишь, без тебя на месте не стояло — мы и без посторонней помощи нашли уже кучу способов себя уничтожить. Но я о другом — если ничего вокруг не останется, а ты бессмертен, то что же произойдет? Если тебе уже сейчас немного скучновато, то каково тебе будет в окружении десятка или сотни выживших последователей? Даже поиздеваться не над кем, тоску развеять!

И вдруг он посерьезнел — вот так неожиданно, словно я случайно затронула какую-то важную тему. И проговорил медленно, вдумчиво:

— Я, наверное, недостаточно исчерпывающе объяснил. Я — порождение Тьмы. Но Свет и Тьма — порождения Мира. Собственно, это единственное, что он успел сделать сам. То есть если не будет Мира, то не останется никаких вторичных сущностей. Он — необходимое условие существования своих продуктов.

Я окончательно запуталась. Выходит, под «концом света» я понимала совсем не то же, что понимал он. Но ведь и необязательно разрушать мир целиком! Можно тут устроить ад — развлекайся, сколько влезет. И это в представлении выглядело даже страшнее, чем полное уничтожение всего сущего. Зависит от склонности Зла к пыткам и фантазии в истязаниях. Но я сижу здесь — живая и невредимая, подозрительная и уже доказавшая, что подозрения небезосновательны. Ему настолько нужны последователи, чтобы проявлять бесконечное терпение к каждому потенциальному?

— Я устала, Гриша. Поворачивай.

— Закончились вопросы?

— Нет, они только начинаются. А на языке вертятся только какие-то мелочи. Например, сколько людей ты убил?

— Да кто ж их считал?

Я шумно выдохнула.

— Ладно. Сколько людей ты убил после возвращения… из отпуска?

— Только этого Гришу — мне требовалось тело, в котором без труда можно двигаться куда угодно.

— Бедный Гриша, — отметила я. — Он просто оказался на твоем пути. Одного? И все? Что-то с трудом верится! А как же бывший директор фабрики?

— А, тот сам помер. Я разозлился, и тогда еще не мог себя хорошо контролировать, сердце старикана не выдержало красных глаз. Можно назвать несчастным случаем.

— Я бы назвала это преступной халатностью. Но пусть так. И все? Почему же ты не режешь всех подряд или хотя бы не маньячишь по ночам? Или маньячишь?

Он ответил после коротких раздумий:

— Потому что я умен. Зачем я буду обозначать свое присутствие раньше времени? Новые боги мира сильны. Деньги выглядят сильнейшим из них, но остальные тоже нужно брать в расчет. Можно купить нескольких людей, можно их запугать, но купить Интернет — денег не хватит. А современные средства связи и наблюдения за людьми вполне способны меня выдать. Стоит только СМИ растиражировать собственное расследование — и меня принесут в жертву. Только лишь затем, чтобы незатыкающемуся Интернету показать, что система правосудия работает. И это вынудило бы меня переходить к плану «Б» намного раньше срока. А там и фанатики со всего света активируются — им же только повод дай.

— Утешает, что хоть что-то тебя сдерживает. Жаль, что это не мораль. Здоровья и долгих лет жизни фанатикам! Сами не знают, как держат в рамках потенциальные угрозы.

— Ничего они не знают, — Гриша вновь засмеялся. — В этом-то и суть, которую ты не можешь уловить. Зло бессмертно. Одну из сторон зла можно победить только таким же злом. Сдвинутые на поиске справедливости идиоты от морали еще дальше, чем я. Разница лишь в том, что меня хоть что-то сдерживает, хотя бы чувство самосохранения, а их не сдерживает ничего — врежь только в больной мозг красиво звучащую идею. Борьба против меня — это по определению борьба зла со злом.

Эту философию я и обдумывала по пути домой, и, мягко говоря, не представляла, что ей противопоставить. Жаль, что историю плохо знаю, но и моих скудных воспоминаний хватало, чтобы признавать: победители в истории никогда не были добряками. Я тихо выдала:

— Поняла, о чем ты. Зло бессмертно не потому, что бессмертен ты, а потому что оно останется — независимо от того, кто победит.

— Вот. Теперь верно, моя Любовь.

Я не стала поправлять обращение, настолько значимым мне казался остальной разговор:

— Тогда где добро? Оно ведь тоже есть!

— Есть, но неагрессивно и не способно всерьез осуждать, потому в любой войне проигрывает. Подушка безопасности для Мира — он не мог создать черное, не создав белое. И это белое не позволяет ему рухнуть, когда веселые ребята заигрываются. Эдакая беззубая, по-тибетски спокойная и для всех удобная белая подушка. Она даже зло не раздражает.

Я потерла виски — голова пухла от размышлений. Уж лучше бы мне быть образованной Татьяной, чтобы такие вещи сразу постичь. Хотя что-то подсказывало: эрудиция в этом осмыслении играет мало роли, ощутить надо, прочувствовать — вот той самой душой, в которой, как и во всем мире, есть черное и белое.

А я… я-то на самом деле не такой уж и хороший человек. Я смелая, могу быть наглой в своем любопытстве, покажу зубы, если ситуация требует агрессии, надаю по шапке всем обидчикам, если хватит сил, осуждаю Татьяну за характер и Василия за сделанный выбор. Во мне достаточно плохого, и именно оно сделало меня не слишком удобной и перенесло в самый центр событий. Было бы еще больше плохого — отыскалось бы и оружие для войны. Так и в какую сторону двигаться: к беззубому доброму спокойствию или наращиванию потенциала насилия, которым можно даже Григория прищучить?