Глава 20

Дилемма оказалась неразрешимой. В ней в принципе не предполагалось верного ответа. Что превращает уборщицу в мыслителя? Правильно, генеральная уборка и погружение в себя. Но и привычные действия подсказки не давали, поскольку подсказка мирозданием почему-то не была предусмотрена.

Итак, я узнала многое и представления не имела, что с этим знанием делать. Зло существует — оно и абстрактно, и вполне конкретно, когда воплощено в презентабельную физическую оболочку. Добро тоже существует, но толку от него в настоящей битве нет. «Кто без греха, пусть первым бросит камень» — Добро не бросает камень, и отнюдь не потому, что до сих пор было без греха. Просто Добро, единожды бросившее камень, начинает называться иначе. Вся эта война — бесконечная временная петля, которая может лишь закручиваться иначе, но никогда не разорвется.

Я не могла определиться, с какой из двух сторон к этой петле подступиться, потому откатилась мысленно назад — к сбору информации. Кто знает, какие детали мне помогут сделать выбор.

На следующий день отправилась в библиотеку, и на оформление читательского билета у меня ушло больше времени, чем на все остальное. А электронный каталог быстро привел в чувство — тоже мне, бесценное хранилище книг! Здесь изданий старше ста лет не найдешь, есть и более старые, которые можно увидеть в ксерокопиях. Однако список энтузиазма не вызвал — чем мне помогут трактаты двухвековой давности? Корни проблемы надо искать намного раньше! Вот только свидетели той самой проблемы или погибли в неравной схватке, или вообще грамоте не были обучены, а даже если и оставили какие-то записи, то явно не в московском архиве. Это надо куда-то в Ватикан ехать или искать специалиста в области раннего христианства — а они запросто ищутся лишь в фантазиях, а никак не в реальной жизни. У меня же был только интернет — или, как его обозначал Гриша, новый бог Интернет. Всесильная и всеобъемлющая сущность, не спорю, вот только главная его черта — умение безупречно запутывать любого ищущего. Можно отыскать миллион ссылок, вот только никто не подскажет, какие из них приведут к фактам, а какие — к фейкам.

Безрезультатность усилий всегда снижает решительность, но я старалась радоваться тому, что хоть чем-то занята. Если уж суждено мне когда-то превратиться в Чистильщицу — обратную сторону Хаоса, то точно не после сидения со сложенными руками.

Василий не всегда присутствовал рядом. Мы наконец-то урегулировали вопрос с перестукиванием: если он витал поблизости, то на мой призыв отвечал двумя ударами указателя на спиритической доске. Надеюсь, что это происходило всегда, и Вася не ловил удовольствие от подглядывания за мной, когда я этого не знала.

Чем больше я узнавала его историю — тем скептичнее относилась к нашему союзу. Мерзейшая натура. Он вызывал у меня большее отторжение, чем его господин. Ничего толкового для моей стратегии Вася не знал, зато любил поболтать о своей жизни — и хвастался тем, как заполучил квартиру махинацией и вышвырнул оттуда старика, а потом учил, как уходить от алиментов, если детьми обзавелся, но платить за кормежку спиногрызов неохота. И о том, как выселил мать после инсульта на дачу. Вася не был убийцей, зато таким говнюком, что даже я невольно начала радоваться, что он все-таки повесился — сделал всему миру одолжение. В конце концов я ударила рукой по доске и прижала курсор, заявив:

— Хватит, Василий, твоих исповедей. Вижу, как тебе хочется выговориться, но я пас. Дело в том, что я все еще не могу понять, кем мне становиться — Добром и Злом. Но если выберу первое, то не должна осуждать. А тебя не осуждать никаких душевных сил не хватит! Потому помоги всему нашему ордену — заткнись.

Вася то ли услышал мою просьбу, то ли обиделся, но надолго замолчал. При всем негативе я понимала, что без этого союзника вообще ничего не добьюсь, а заодно опасалась, что он окончательно решит остаться на стороне Гриши. Потому следующим вечером снова начала втягивать его в разговор:

— Вась, тебе отмолить грехи выгоднее, чем любому из моих знакомых. Потому давай уже переходить к делу. Мне нужны первоисточники! Какие-то сведения о том, что происходило тысячу лет назад. Может, ты хотя бы библиотеку подскажешь?

Указатель после долгой паузы все-таки начал двигаться.

«Квартира».

— Квартира? — не поняла я. — Ты имеешь в виду квартиру Григория? Там есть нужные книги?

«Не книги. Но он искал сведения о том, что происходило после его заточения. Ему это тоже интересно».

— Тогда мне интереснее в сто раз! — обрадовалась я. — Значит, нужно снова идти в логово зверя! Подстрахуешь? Хотя… и Татьяна подстрахует — позвонит, если он уедет из офиса. А от тебя требуется один ответ — как мне выбраться из квартиры? Не хотелось бы попасться так же, как попалась в первый раз!

Он ответил:

«Все, в ком есть зло, могут спокойно выйти. Ты просто не пыталась».

Эту подсказку я совсем не поняла, но наверняка получится каким-то образом повторить трюк, который видела в исполнении владельца жилья. Интересно, а сам этот запирающий механизм не является ли проверкой и разрешителем главной дилеммы? Теперь мне было важно попасть в квартиру и из другого любопытства — хватит ли во мне зла, чтобы сработала какая-то черная магия? А то думаю тут, соображаю, плохая я на самом деле или хорошая, когда можно просто поинтересоваться о том же у заколдованной двери.

Татьяна новый пункт плана приняла смиренно. У нее, похоже, вообще никаких ориентиров не осталось, кроме желания, чтобы ее все оставили в покое. Но я была уверена — она предупредит об опасности в случае чего. Я же была намерена об опасности не думать вовсе: не смогу выбраться из квартиры — ничего страшного; важной информации не найду — буду думать, где искать еще; разозлю Древнее Зло до такой степени, что оно меня мгновенно уничтожит, — что ж, зато после смерти не буду витать вокруг с веревкой на шее и беспокоиться, каким образом замолить грехи; Древнее зло снова рассмеется над моими потугами — прекрасно, мне все равно нравится, когда Гриша смеется.

После лекций поехала по знакомому адресу. Вася и в этом помог — заранее подсказал код от подъезда. Значит, он все же на моей стороне и толк от нашей «дружбы» имеется! А дверь опять легко открылась снаружи — хоть какой-то толк имеется и от закидонов Григория. Во всем есть толк, кроме меня, бестолково хватающейся за все возможности и не понимающей, в какую сторону расти.

Также я знала, где искать — кабинет по правому коридору через восемь комнат. Нужное обнаружилось сразу, прямо на столе в папках: ксерокопии старых книг на неизвестном мне языке — их я сфотографировала телефоном, дабы потом прогнать через интернет-переводчик, но, полагаю, записки, написанные рукой Григория и вложенные в те же папки, нужными переводами и являлись. Делая снимки, я по некоторым пробежалась глазами — и иногда не могла сдержать содрогания. Уже минут через двадцать мое расследование было закончено. Лучше было бы пробежаться еще и по другим комнатам или, напротив, уносить отсюда ноги. Однако вместо этого я набрала Татьяну — стоило с кем-то разделить накопившуюся холодную дрожь:

— Танюш, он в офисе?

— Да, не переживай! — ответила союзница и явно сама при том переживала. — Нашла что-то важное?

— Толком и не знаю. По самому ритуалу изгнания ни одного слова. Да и сильно сомневаюсь, что наш босс будет где-то держать инструкцию, как создать против него оружие. Зато здесь много отсылок из более поздних трудов. Читала Эймерика, Торквемаду или все эти «библии от инквизиции»? Я только про «Молот ведьм» где-то слышала.

— Не читала и тебе не советую! — напряглась Татьяна. — Если хочешь потом спокойно спать. Ты к чему ведешь, Люба?

Ответ я выдала задумчиво:

— Кажется, это не я веду, а меня ведут… Тут такие уж слишком однозначные намеки, на что способны люди при борьбе с выдуманным злом. Не удивлюсь, если, прочитав все, обнаружу связь между монашеским орденом, заточившим Григория в ловушку, и последующими зверствами, растянувшимися на столетия. Сложно объяснить людям, что Зла не существует, если они сами или их предки видели его собственными глазами.

— Я перестала тебя понимать тридцать секунд назад, — охладила мой пыл Татьяна. — Ты туда зачем пробиралась — философствовать? Было б ради чего рисковать!

— Да нет, — я направилась из кабинета в коридор. — Никакой философии. Просто странно. Как если бы мне подкинули подтверждения его слов и аккуратно сложили в папочки с переводами. Интересно, а самому Грише вообще нужны переводы с латинского, а?

— Ты параноик, Люба! Хоть что-то в тебе есть положительное, — похвалила Таня. — А теперь дуй оттуда. Вечером приезжай ко мне — вместе в безопасности покумекаем.

— Договорились.

Вот только до входной двери я добраться не успела — услышала со стороны кухни какие-то звуки. Поначалу страшно испугалась, но потом расслышала лучше и сделала пару шагов в сторону, чтобы разглядеть через проем. В столовой женщина намывала окна изнутри — домработница, пришедшая уже после меня. Ведь Гриша как-то говорил, что у него в квартире убирается нанятый работник, а графики смен мы с ним не согласовывали. Женщина меня не видела — усердно натирала стекло и напевала себе под нос. Я как пришла незаметно — так же незаметно могла и уйти.

Но Татьяна меня перехвалила — мало во мне паранойи. Точно меньше необходимого критического уровня. Или я все-таки Гришу не научилась бояться до такой степени, чтобы опасаться себя выдать. Эта женщина здесь работает, убирает жилье! Она уж точно в курсе, если в квартире хранится нечто весьма странное — более странное, чем распечатки страниц из старых книг с подробным описанием пыток невинных, обвиненных в ереси. Безусловно, я очень рискую — она запросто выдаст меня владельцу. А что он? Да поржет в очередной раз, что я явилась без приглашения!

Вот только шаг к проему мне сделать не удалось.

— Вася! — я зашипела на ноги. — Ты чего? Опасно?

Призрак привычно молчал, но ноги мои удерживал крепко, сложно неправильно понять.

— Чем же опасно? — я пока не хотела поворачивать. — Две уборщицы смогут найти общий язык. Скажу, что забежала привет своему жениху передать, или еще что.

Но Вася держал и будто бы даже пытался меня к двери развернуть. В чем дело-то? Я несколько минут наблюдала за работой женщины — если она и маньячка-психопатка, то очень тщательно это скрывает. Вон у нее сверху даже развод на стекле остался, а она даже не заметила! То есть она меньше маньячка, чем я сама!

Я в принципе не могла понять, какую угрозу рассмотрел Вася, но громко позвала:

— Извините! День добрый!

Женщина вздрогнула и резко обернулась, хватаясь за грудь. Но тут же расслабилась и заулыбалась:

— О господи, испугали. Вы ведь Люба? Проходите, делайте что нужно.

Я опешила, но путы на ногах исчезли. Испарился куда-то Васёк — вот так запросто опасность и миновала?

— Вы меня знаете? — изумленно уточнила я. — А что мне нужно?

Она улыбалась очень приветливо — и хоть убейте, но под такими улыбками злого умысла или черной души не разглядеть.

— Так Григорий Алексеевич предупредил, что вы зайдете — это чтобы я не пугалась и полицию не кинулась вызывать, — она рассмеялась. — Извините, дел много. Я в этой квартире вынуждена делить пространство на зоны, за один день все почистить не успеваю! Вы ведь документы какие-то пришли почитать?

До меня доходило очень медленно, хотя примерно те же сомнения чуть раньше и одолели. Но теперь последняя деталь будто встала на место. Гриша мог предположить, что я снова сюда явлюсь, но уж точно не знал, в какое именно время и где положить для меня бумажки! Предатель сливает инфу в обе стороны, вообще ничего святого нет!

Я кое-как удержалась, чтобы не предложить ей свою помощь — разве можно придумать что-то лучше, чем уборка такой огромной территории?

— Не буду вас отвлекать, — я выдавила из себя улыбку. — Кстати, а как вы в квартиру попадаете и из нее выходите?

— Так Григорий Алексеевич мне ключ выдал, — ответила она с легким удивлением и даже обидой. — Он мне доверяет! Я уже два года здесь работаю и ни разу в жизни чужого не брала, чтобы вы знали.

Понятно, ключ. То есть замочная скважина имеется, но только для тех, кому приснопамятный Григорий Алексеевич доверяет. А остальным приходится какой-то чертовой магией справляться.

— Приятной вам работы, — попрощалась я и пошла к двери.

— Люба, вы не одна? — женщина выкрикнула из столовой. — С кем вы разговариваете?

— Сама с собой, — буркнула я.

Хотя говорила я, конечно же, с Васей. Не то чтобы говорила — материла на чем свет стоит. Хотя очень сомневалась, что мерзавец все еще здесь. Козлина ноги мои держал не из-за опасности, а как раз из-за того, что доброжелательная женщина может ляпнуть лишнего. Больше мне здесь делать было нечего. Если я что-то и обнаружу в этих апартаментах, то только вещи, которые тщательно для меня и выкладывались, как на выставке.

В двери не было замка! Ну вообще крындец. Вернуться и попросить ее открыть мне дверь своим ключом? А как объяснить, где мой? Или мне Григорий Алексеевич не доверяет? Или ее ключ в моих руках не будет работать, поскольку для меня здесь не предусмотрено простого выхода?

Я растопырила пальцы и вжала ладонь в поверхность, потянула на себя. Дверь не поддалась, но это как раз было логично. Нелогично, что я вообще на это рассчитывала. Затем припомнила о необходимом содержании в душе зла и сосредоточилась на неприятных мыслях. Я плохая, плохая! Хороший человек забирается в чужое жилье без спроса? А вот те слова, которые я только что Василию адресовала, не высушили бы хорошему человеку язык?

Двери было откровенно плевать на то, что я плохая. Я попыталась выдумать какие-то ужасы, которые готова творить ради победы добра над злом, — не помогло. Наверное, нереалистично представляла, а для натурального представления во мне просто не находилось нужной жестокости. Вообще-то, это хороший знак: я, не прошедшая проверку, должна радоваться! Но радоваться буду после того, как выберусь. Надо внутри себя еще что-то откопать, почернее… Так, ну вот нашла бы я способ стереть Гришу с лица земли — стерла бы? И ни разу бы о том не пожалела? Это была бы победа, правильный поступок, но вряд ли такой однозначный… Зло производит мармеладки, а людей обижает нынче только на словах, люди же пытают других людей в рамках охоты на ведьм или вон, как некоторые Васьки, так живут, что все близкие после их смерти вздыхают с облегчением. Сука ты, Вася, убила бы, если бы сам не убился. На этой мысли дверь начала вибрировать, но всего на несколько секунд — стоило мне только обрадоваться, что Васю на самом деле убивать не придется, как поверхность тут же снова замерла. Так, ладно. Тогда начнем мысленно расчленять котят…

И вот только теперь до меня дошло, в чем была суть задумки. Эта дверь — не индикатор черных душ, или не только индикатор! Она провоцирует сомневающихся — таких, как я — добровольно вытаскивать из себя то, что привыкли подавлять. Притом надуманные фантазии не работают, только настоящая злоба или жестокость. Ну пройду я через эту дверь один раз, пройду еще несколько. Через какое время я перестану быть той, которая не может открыть эту чертову дверь без усилий? И другая я уже вряд ли станет выбирать, на чьей стороне воевать. Мне, как собаке, подкинули не бумажки, меня поймали в ту самую петлю, из которой чистенькой не выбраться. Призрачный предатель и хладнокровный манипулятор обвели дурочку вокруг пальца.

Но манипуляция работает лишь до тех пор, пока о ней не догадываешься. Я решительно поспешила обратно в столовую, сожалея о том, что не спросила имени женщины:

— Извините! — снова позвала я. — А вы не видели тут такую странную штуку из проволоки на длинной цепочке? Уродство, которое сложно словами описать.

Домработница нахмурилась, соображая:

— Где-то видела… Посмотрите в спальне налево. Кажется, там на полочке. Не подскажете, что это такое? А то я все диву давалась.

— И правильно, что давались диву, а не примеряли на себя, — ответила я, не заботясь, как это звучит.

Амулет нашла быстро, кошмарное сплетение сложно не заметить. Вернулась к двери и уверенно накинула цепочку себе на шею. Есть разница, дорогой Гриша, в том, сама ли я в себе злость разыскиваю, или она подкинута мне извне твоим именем. Всю эту черноту я сниму с себя вместе с волшебной штуковиной, а в себе ничего не оставлю.

Изменения почувствовала сразу — они проявились в расслабляющей волне. Как-то сразу стало проще дышать и принимать решения. Я даже на мыслях долго не останавливалась, а распахнула дверь моментально, с увеличивающейся улыбкой шагая в подъезд. Так, куда мне сейчас? В офис, конечно. Милого жениха охмурять, а то мне для прекрасного будущего инвестиций не хватает…

Единственное, что я не учла заранее: снимать амулет не захочется точно так же, как его надевать. Зато идя по аллее к остановке, разглядела Васю. Он будто боялся ко мне приблизиться.

— Ну привет, мразь! — поздоровалась я. — Кажется, тебе вообще нельзя доверять. Иди-ка сюда — может, теперь я смогу разорвать тебя на куски?

Призрак испарился. Наверное, я в этом состоянии действительно могла доставить ему неприятности, или у него таки имелась какая-то совесть.

— И катись, ублюдок! — крикнула в сторону, где его уже не было. — Обещаю, что сначала разорву на куски твоего хозяина, а потом и тебя. И я смогу! Теперь чувствую, что я вообще все смогу. Чего уставилась, мымра старая? — я перевела взгляд на обеспокоенную бабулю неподалеку. — Самой не противно с этой палкой ковылять, когда проще было сдохнуть лет десять назад?

Немного отрезвил меня звонок Татьяны:

— Люба, ты вышла? Все в порядке?

— Более чем. Знаешь, я тут подумала, почему и твою шкуру должна спасать? От тебя ведь пользы ноль.

— Как же ноль, Люба? — оторопела она. — Я тебе звоню от беспокойства, адептов новых присматриваю — ни одного достаточно полоумного не присмотрела, но самое главное — являюсь кормушкой для Зла, чтобы ты могла информацию собирать!

— Бе-едненькая, — проблеяла я издевательски. — Еще поплачь там, обиженка. Всю жизнь в масле каталась, а в кои-то веки и от нее участия потребовали. Сука ты неблагодарная, хоть и гарвардская. Хотя сейчас стало непонятно — а на кой хрен нам вообще Гришаню уничтожать? Симпатичный богатый грешник, каждая разумная баба о таком мечтает. И ты мечтаешь, не спорь. С большим трудом ноги сдвинутыми держишь — и только потому, что ему на фиг не сдалась. А вот я сдалась, потому что потребуется десяток выскочек твоего уровня, чтобы в стоимость моего пальца сложились.

— Люба, это ты? — после паузы она задала вопрос. — А если ты не Люба, то почему говоришь Любиным голосом?

— Я, я, — заверила брезгливо. — Что, не особенно нравится правду слышать, обиженка?

Вообще-то, мне было бы приятно, разревись она сейчас, потому и не скидывала вызов. И пока представляла, как с удовольствием потрошу котят — кстати, а почему я их ни разу не потрошила? Они ведь смешно визжат. Прицепились эти котята, взялись в мыслях откуда-то. Хотя и разбавляют ожидание, пока Таня там расплачется.

Но она не расплакалась — задышала часто, вздохнула, а потом заговорила, с каждой фразой наращивая темп и громкость:

— Это я-то обиженка? Ты ничего там не попутала, дорогая? — ее агрессия мне тоже пришлась по душе. С такой подружкой скандалить приятнее, она сразу зубы наружу вытаскивает. — Да я с первого класса как проклятая! Пока ты во дворе с подружками собачье дерьмо пинала, я то к репетитору, то на курсы. Все ждала, когда папа похвалит. Но меня не хвалили — только ставили новые планки! И я их брала! В отличие от всяких уборщиц!

— Как я и сказала — закомплексованная обиженка. Бедную девочку папа с мамой не любили, вот она и живет по их указке, чтобы похвалили, — констатировала я хладнокровно.

И Татьяна вдруг ответила спокойно:

— Любили. По-своему и сильно. Но любовь далеко не всегда бывает полезной. Не всегда, Люба. Знала бы ты, как я иногда завидую — тебе и всем, кому не надо каждый день брать новые планки…

Наконец-то, расклеилась и слезу пустила, а то строила из себя бронебойную машину. Но ее признание приятно удивило — особенно после того, что она обычно говорит. Вот и вся обратная сторона стервозности — детские обиды и жалобы на жизнь. На этом я вызов и отключила, пусть ей еще неприятнее станет от моего равнодушия. Однако что-то кольнуло — не в душе, а в памяти. В другой момент я после такой истории напомнила бы этой неприятной девице, что заеду к ней, сварю опять нам обеим куриный супчик и просто посижу рядом. Не потому что мне ее жаль, просто иногда нужно с кем-то посидеть рядом и сказать, что все в жизни преходяще — особенно после лечебного супа. Мне такой мама готовила, когда я простывала. И ведь действительно, моя родительница надеялась, что я стану бухгалтером и обеспечу себе достойное будущее, но не запрещала притом успевать жить. Это я везучая или мама тупая? Сейчас бы я тоже в Гарварде диплом зарабатывала, а потом ныла первой встречной, как мне жизнь поломали лишней любовью.

Я вцепилась пальцами в амулет. Он делает из меня другое существо, забывающее обо всем хорошем. Но я, носящая имя Зла, не хочу быть ведомой. С другой стороны, зато как все просто! Закрыла глаза, с силой зажмурилась. Где ты, настоящая Люба, которую мама с папой не пытались сделать ни своей, ни чьей-либо еще марионеткой? Тебе, Любе, нравится носить чужое имя?

Воля в руке не собиралась, пришлось приложить немыслимые усилия. Но я с трудом справилась — схватила амулет, сжала в кулаке до отрезвляющей боли, когда острые концы вонзились в ладонь, и медленно сняла. Как только вещица оказалась на вытянутой руке, колдовство сразу отпустило. Но я еще несколько минут разглядывала и собирала воедино все, что узнала. Во-первых, Василий предал меня и будет предавать дальше, я даже изолироваться от его слежки не могу. Во-вторых, Гриша подкинул мне примеры, как зло, победившее Зло, еще столетиями не может успокоиться. В-третьих, испытание дверью подтвердило, что плохого во мне недостаточно, но его можно выработать многократными тренировками. В-четвертых, я сумела снять амулет, хотя очень не хотелось этого делать — лишнее подтверждение предыдущего пункта. И последнее, самое важное: Гриша хотел помочь мне определиться со стороной, поскольку ему в моем лице интересен или верный последователь, или хотя бы сильный соперник, с которым будет забавно воевать. Но все его маневры привели к прямо противоположному выводу — я не стану той, кто ради любой цели потрошит врагов и испытывает от этого удовольствие. Любой, кто высчитывает уровень допустимой жестокости, перестает служить Добру. Уж лучше проиграть, чем стать очередным звеном в неуязвимой цепи.

Я вновь вынула телефон из кармана.

— Гриша, мы можем сегодня встретиться?

— Соскучилась?

— Нет. Хочу увидеться и обговорить правила нейтралитета.

— Нейтралитета? — он рассмеялся. — Неужели ты нашла возможность ставить мне условия? Чтобы я пошел на сделки, нужно настоящее оружие.

— Полная капитуляция — вот мое оружие. Я не буду против тебя воевать, и служить тебе не буду.

— Тогда что? Меня бросишь и пойдешь пешком в Тибет? — он насмехался над моей решимостью.

— Зачем же? Просто буду пытаться спасать всех, пока меня хватит. Татьяну, Василия, Елизавету Николаевну, тебя. Я ведь интересная — играй со мной.

— Не понял, к чему ты ведешь, моя Любовь, — он все-таки перестал смеяться.

— Для начала прекрати их жрать, пока есть я.

— Приносишь себя на алтарь? Звучит заманчиво. Но быки не идут на алтарь добровольно, это как-то противоречит всему смыслу жертвоприношений.

— А я нашла путь, который вообще никак не мешает моей совести, не делает меня хуже и не вынуждает использовать других людей, которым и без наших войнушек досталось. И я не буду с тобой воевать — запомни это.

Он задумчиво хмыкнул:

— Ладно, моя Любовь. Тогда вернись в мой дом, ты ведь вряд ли далеко ушла. Я буду ближе к вечеру. Попробуем играть по твоим правилам, это что-то новенькое.