Глава 21

Думала, что лучше погуляю по улице до вечера, а потом плюнула на желание сохранять видимость полной незаинтересованности и вернулась в квартиру Григория. Домработница, которая представилась слишком простецки — «теть Аней», силилась отобрать у меня тряпку и щетку, но потом сдалась. Не в ее возрасте воевать с молодыми и задорными за право получить главные жизненные призы.

Гриша вернулся к шести — и сразу с контейнерами из ресторана. Должно быть, придумал себе, что у нас романтическое свидание. Однако меня не отвлекал, а наоборот, иронизировал с теть Аней:

— Вот такая она у меня. Ничего с этим поделать не могу. Как думаете, это лечится? — он указал подбородком в мою сторону, пока я заканчивала натирать до блеска панели.

— Что вы, Григорий Алексеевич! — смущалась женщина, которая уже давно посчитала, что уборка закончена. — Это же такая редкость в наши времена — отыскать прекрасную хозяюшку. Люба, наверное, хочет произвести на вас хорошее впечатление — вот и старается!

Я глаза вверх закатила, но руку с тряпкой остановить не могла — пусть сначала панель заблестит, а уж потом я буду возмущаться оскорбительными предположениями. Однако Гриша сам парировал в самом лучшем ключе:

— Эх, если бы. Она рождена для того, чтобы уничтожать хаос. Я рожден, чтобы хаос сеять. И в наших отношениях пока не было ни единого момента, в котором она мечтала бы мне понравиться.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, Григорий Алексеевич!

И я подпела — дабы не забывались, что я здесь и все слышу:

— Мне кажется, вы преуменьшаете, Григорий Алексеевич!

Он пребывал в прекрасном расположении духа и тихо посмеивался:

— Заканчивай уже, моя Любовь. У меня на тебя большие планы, которые ты сама же недавно предложила.

— Еще десять минут…

Гриша перебил задумчиво:

— Во мне не было недостатков, присущих людям. Например, я не знаком с ревностью — глупейшим ограничителем, который торчит иголками в мозгах некоторых индивидов. Но теперь я начинаю с ней знакомиться.

— К швабре меня ревнуешь? — подколола я.

— Ко всему, что ты находишь более интересным, чем я. Этот мир стоило бы разрушить только затем, чтобы кроме меня у тебя не осталось забав.

— Как интересно звучит!

Я похвалила фальшиво, но сама покосилась на теть Аню, которая все еще мялась в проходе. Она и в разговоры вмешиваться не хотела, и явно не понимала даже части настоящего смысла, но и не знала, как уйти, пока я вроде бы ее работу выполняю, выполняю, никак оторваться не могу. Наверное, ощущала себя уязвленной — как если бы в ее профессионализме кто-то сомневался. Гриша проследил за моим взглядом, усмехнулся и выпроводил домработницу восвояси так, как сделал бы это до моих лекций о воспитании:

— А вам не кажется, что вы мне личную жизнь строить мешаете? Может, уже до вторника?

Теть Аня очнулась:

— Да, конечно, до вторника…

— И чтоб во вторник вы закончили до моего прихода. Лучший работник — это тот, чью работу я вижу, а самого его — нет.

— О, разумеется! Я, пожалуй, пойду. До свидания, Григорий Алексеевич!

— Раздери меня тьма, ну почему я все еще это вижу и слышу? В некоторых надо томагавками кидать, чтобы им быстрее шлось!

Не знаю, обиделась ли она. Или тоже, как сотрудники мармеладной фабрики, только внутри ему мучительной смерти желает, а вечерами просматривает поступления на счет и успокаивается. Я тут недавно всех спасать собиралась, но факт в том, что иногда люди обязаны и сами хоть немножечко спасаться.

Я же, заканчивая, отметила другое:

— Ты снова хамишь людям.

Но Гриша, развалившийся на стуле и водрузивший ноги на стеклянную столешницу, даже морщиться от моего упрека не собирался:

— Все потому, что я голоден, Любовь. Мне тут была обещана домашняя диета — я жду.

Убрала принадлежности под мойку, сполоснула руки, тяжело вздохнула, но заставила себя повернуться к нему и подойти.

— Ты прав. Давай побыстрее — перетерплю и освобожусь на сегодня. Лишь бы ты больше не трогал Татьяну или кого-то еще.

— Куда мы спешим? — он изображал удивление. — Сначала ужин… Нет. Сначала душ, потом ужин.

— Душ? — я решила, что он насмехается.

— Понятное дело. Я не ем людей вперемешку с моющими средствами. Если уж изображаешь жертву, так делай это качественно.

— Ладно! — я невольно начала злиться. — Но ужинать с тобой не буду! Ты, наверное, плохо слышишь — я не буду твоим врагом, но и другом не буду. Так что не изображай беззаботные отношения!

— Будешь, — мягко надавил он. — А если ты помрешь в процессе от слабости, мне потом еще и от трупа избавляться? Какой недолгий нейтралитет ты запланировала.

— Ладно! — повторила я, направляясь к арке проема. — Где тут у тебя ближайший душ? А, не надо, сама найду. Кстати, убери ноги со стола — я здесь недавно все вымыла!

Остановил меня его смех:

— О-о, как же я долго ждал этой фразы. Рад, что наконец-то сбылось. Но еще никогда бык не шел на мой алтарь месяцами.

Я развернулась и погрозила ему пальцем.

— Не смей называть меня предсказуемой!

— Что ты, дорогая! — он продолжал хохотать. — Я просто тихонько за себя радуюсь — вот все вокруг изменилось, а я нет, все еще умею прогнозировать события. Значит, остался порох, как говорится. Давай скорее, непредсказуемая моя, ужин стынет. Да и мир сам себя не спасет, как видишь, повсюду требуется твое участие.

Я подавила очередную вспышку злости — нечего открывать трапезу до того, как усядемся за стол. А чтобы спорить с Гришей, требуется сначала упасть до его уровня. Зато в душе намывалась как можно дольше. Пусть подождет!

Вот только когда вылезла из душевой кабины, обнаружила, что моей одежды на вешалке нет. Содрогнулась, ведь дверь я изнутри точно заперла! Но что ему замки, когда вокруг витает черная магия, а сам он — ее концентрация? Вместо моей футболки и джинсов я нацепила его штаны и рубашку — не уверена, что они находились здесь раньше, а не были принесены после. Вполне возможно, что таким образом он решил полностью изолировать себя от запаха не самой чистой одежды. Ну ничего, переживу. Хотя уже в мысли заползают сомнения, стоит ли распрекрасная Татьяна таких усилий.

Ужинали мы молча. Поглядывали только друг на друга: я с растущим страхом, он — с иронией. И я отчего-то хорошо представляла его эмоции: Зло уже ест мой ужас, ему ожидание нравится столь же сильно, как сам процесс. Вполне возможно, он не соврал насчет голода, но какое же удовольствие — наблюдать, как я борюсь с собой, сдаюсь ему, но делаю вид, что сдаюсь себе.

— У меня будет временной провал? — я разбавила тишину.

— А ты хочешь, чтобы был? — он выводил из себя тем, что отвечал вопросом на вопрос.

Значит, и мне можно поступать также:

— Твои жертвы хотели, чтобы он был?

— Жертвы… — повторил Григорий с усмешкой. — В чем же жертва, дорогая Любовь, если человек не помнит, что именно произошло? Это мой подарок им. Или, скорее, моя подстраховка от настороженности.

— Понятно. Во всем есть свой мотив. Процесс настолько ужасен, что людям лучше о нем забыть?

— Не терпится узнать? Тогда заканчивай быстрее со своим ужином — приступим к моему.

— Ой, я лучше еще добавочки положу. Можно? — я не дожидалась его разрешения, подтягивая другой контейнер. — А как все будет? Ты будешь орать на меня до тех пор, пока я не начну биться в истерике?

— Ни за что. Это самый примитивный перекус, на котором я жил много времени. Ты просто откроешь рот и позволишь мне вытянуть из тебя все, что вытягивается.

Я поежилась и хорошенько припомнила позу Елизаветы Николаевны — да, именно что-то подобное и происходило. Что же он там вытягивает, и как ощущает себя человек после, даже если ничего не может вспомнить? Если мне позволят выбирать, то я всеми руками и ногами за провал в памяти. Ну их, подобные кадры в уме держать.

Ждать дальше было бессмысленно, хоть очень хотелось. Но нервы все время тянутся и уже несколько минут назад начали звенеть. Подожду еще немного — и запросто начну биться в истерике лишь от фразы «Ну, поехали».

— Начнем? — он задал тот же вопрос, лишь слегка промазав мимо моих предположений.

— Начнем.

Я резко встала, с грохотом отодвинув стул. Решилась. И все равно зачем-то искала пути отступления:

— Вася здесь?

— Нет. Тебе нужны свидетели? Позвать? Можем сюда всех сотрудников фабрики пригнать — пусть смотрят, если тебя подобное возбуждает.

Гриша тоже поднялся на ноги и медленно обходил стол, предвкушая скорую расправу над загипнотизированным кроликом. Я покачала головой и спонтанно отступила.

— А амулет? Я тут подумала, что с амулетом мне будет проще — с ним все проще.

— Амулет? — Зло улыбалось хищно. — К сожалению, я его уничтожил. Мне не понравился эффект. Не для интерьера же такую красоту оставлять.

Врет зачем-то. Я прищурилась, но себя не выдала. То есть Григорий не знает, как я вышла из квартиры. Потом вернулась и положила проволочную штуковину на прежнее место, но он намеренно вводит меня в заблуждение — не хочет упрощать мне задачу?

Перехватил за талию, притянул чуть к себе, а потом неожиданно сильно рванул вверх и усадил на столешницу. Тут же приблизился. Как-то излишне интимно, если на мой вкус.

— Подожди секунду! — я приставила ладонь к его груди. Все, это точно последнее промедление, я вот прямо после него как возьму себя в руки, как зажмурюсь и больше не буду паниковать! — Я кое-что скажу напоследок! Точнее, повторю, чтобы нам обоим это было ясно. Я не хочу становиться плохой, но оставаться совсем в стороне не по мне. И я выбрала делать что-то для других. В этом и есть правда, с такой мыслью и умереть не страшно! Слышишь ты, монстр древний, я делаю это для других!

Мой последний крик заставил его усмехнуться:

— У древнего монстра неплохой слух, чтобы ты знала. А, ты это себе кричишь, чтобы не забыть? Хорошо, понял, не мешаю. Все, конец монологу? Не сжимай так колени, я собираюсь быть нежным. Блин, а пинаться зачем?

— Непроизвольная реакция организма на раздражение из окружающей среды! — послушно объяснила я.

— А вот Татьяна не пинается, чтоб тебе стыдно было.

Скрытую угрозу я уловила — не будет он соблюдать обещание, если я не соблюдаю. Потому сжала кулаки, плотно закрыла глаза, а рот, наоборот, открыла. Пусть творит свои мерзкие дела, лишь бы побыстрее.

Но Григорий не спешил, аккуратно придвинулся ко мне, положил руки мне на спину и с нажимом повел вверх, вынуждая меня еще приблизиться. Наклонился зачем-то сначала к шее, я лишь по вибрациям догадалась, что он бесшумно смеется. Носом провел по скуле и замер возле губ.

— Подумай о чем-нибудь очень плохом и медленно выдохни, — попросил едва слышно.

Вот оно что… Ему нужны отрицательные эмоции, могла бы и сразу догадаться. Но вредность характера — это тоже безусловный рефлекс. Потому страдающие котята из головы вылетели, будто их там никогда и не бывало, а взамен в мыслях возникало самое приятное: улыбка мамы, насупленный вид отца, когда я в столицу собиралась, пятерка на экзамене, Татьяна, которая очень неловко, но искренне обо мне заботится, вкус мармелада и новое чистящее средство, рекламу которого я недавно видела. Последнее вообще прибавило моему выдоху неуместного восторга.

Но Григорий продолжал смеяться:

— Кажется, у тебя не очень получается, моя Любовь.

— Просто у меня внутри слишком мало плохого, — я пожала плечами и снова открыла рот — жри, гад тысячелетний, жри новое чистящее средство! Вот бы оно оказалось действительно таким универсальным, как в рекламе чешут!

Я глубоко вдыхала и неспешно выпускала воздух, раз так приказано. Но на втором он коснулся моих губ, а приоткрытый рот не подразумевал границы. Да и руки напряглись, теснее впечатывая меня в мужское тело. Не сразу я среагировала, поскольку не ожидала. Но через пару секунд смогла дернуться и завопить вверх:

— Это еще что за насилие?! Ты с Татьяной так же себя вел?

— С Татьяной иначе. Зато глянь-ка — сразу нужное мне появилось. Продолжаем. А ты злись — очень вкусно злишься.

И он снова поцеловал, на этот раз я приложила усилия, чтобы не отталкивать. Наоборот, выпустила силу из мышц и позволила себе расслабиться. Раз уж я к таким ласкам не была готова, то в них самые острые эмоции и содержатся. Вот только Зло рождено с умениями разбираться во всех грехах — понятия не имею, чего он точно добивался, но в самом этом поцелуе хватало умения, чтобы ярость моя куда-то начала пропадать. А это проблема! Тут ведь очень спорный момент назревает, дорогой Гришаня: мы или продолжаем целоваться так же, или каким-то образом вспоминаем, на что именно надо было злиться…

Изменение моего настроения он не уловил — по крайней мере, останавливаться как будто не собирался. А я кто такая, чтобы останавливать того, кто целует так замечательно? А ласка становилась глубже, напряженнее, в ней уже концентрировался нарастающий грех — или он у меня в животе концентрировался? И руки не хотели останавливать его ладонь, уже заползающую под широкую рубашку.

Я так бы хотела нас обоих остудить, но у меня отняли это право — мужчина сам оторвался от моих губ, но не отодвинулся и продолжал ловить мои теперь сдавленные выдохи.

— Люба, мы можем продолжить здесь или в спальне.

Если уж давать самый честный ответ, то он будет таков: сначала здесь, а потом в спальне — два раза. И какого черта мы все еще в одежде? Но вредность характера неискоренима, потому я свой хриплый голос узнала, а вот смысл уловила не сразу:

— Мы не можем продолжать. Это еще не все?

— Все, если ты хочешь, — он с улыбкой отдалялся от меня. Куда, черт сексуальный? Вернись на место!

Судорожно поправила рубашку, хотя она и не открыла взгляду ничего лишнего — он все, что нужно, на ощупь изучал. Подтянулась, тряхнула головой, выбрасывая наваждение.

— Тогда я требую провала в памяти!

— Зачем? — Григорий будто удивился. — Такие кошмары помешают спокойно спать?

Помешают, но не кошмары. И казалось, что это-то он как раз превосходно понимает, потому и я на этот раз попросила, уняв гордость:

— Сделай провал. Ведь всем предыдущим жертвам делал.

— Чтобы они не придумывали объяснения необъяснимому. Но ты уже в курсе, с кем связалась. На кой хрен удалять несколько минут — чтобы ты и в следующий раз так же меня боялась? Или мне тебе последние два месяца стереть?

— А так можно было? — обрадовалась я. — Стирай! И потом сразу уволь, когда я на работу явлюсь — уволь меня, Гриша, иначе мою натуру не уймешь! Я, конечно, воин света, но это от безысходности — лучше б вообще ничего не знала.

— Какое интересное решение твоей проблемы. Но я-то все буду помнить, потому просто подведу историю к той же точке. Она неизбежна, хоть десять раз попытаемся повторить.

Он смотрел на меня веселыми глазами, и я не сразу сообразила, что не так… А когда сообразила, не смогла испугаться. Просто красный ему очень идет, именно этот оттенок — кровавая радужка, распускающаяся от расширенного зрачка неровной звездой. Иллюзия или сама спала, или он ее снял, желая посвятить меня в еще один пункт о себе. Я попыталась припомнить, какой цвет видела раньше, — и никак не могла. То был не его цвет, им же придуманный для конспирации. Намного легче вообразить на месте красного желтый…

— А можешь желтый? — возглас опередил мысль.

— Это не совсем от меня зависит, — он будто наслаждался моим любопытством и слегка склонил голову. — Увидишь желтый — значит, я задумал что-то хитрое. Черный — я спокоен. Красный — беги.

— Ничего себе, это так странно… Стоп! Но сейчас как раз красный!

— А я что сказал? Беги.

— Куда?

— Или в спальню, или от меня, полагаю.

Я быстро спрыгнула со стола и заозиралась, пытаясь представить, где в этом лабиринте найдется моя собственная одежда.

— Я тут вспомнила, что мне домой давно пора. В смысле, к Татьяне! Подвозить не надо — спасибо, что не успел предложить!

— К Татьяне для отчета? Ваш маленький орден все еще существует? Вы бы хоть фонарики прикупили, воины света, — подтвердил он, что в курсе вообще всех деталей моего бытия.

Я бежала по коридору, заглядывая в комнаты. Во второй увидела свои вещи на краю стола. Но это мне не мешало громко ругаться:

— Вася, ты конченый гад, понял? Предатель и ничтожество!

— Его здесь нет, не надрывайся так, — ответил Гриша из столовой так же громко. — Я его отправил погулять.

— Тогда передай ему, что он гад и ничтожество!

— Ага. Обязательно. Как он мог — вот так верно служить мне? Идиот, наверное.

— Придурок!

— Это ты сейчас о ком?

На провокационный вопрос я отвечать не стала — уже переоделась и отправилась к двери. Но перед ней замерла, вспомнив о трудности.

— Гриш, открой, пожалуйста.

— При одном условии — завтра мы снова встретимся здесь. Я согласен на сделку, если не буду сидеть на голодном пайке.

И, не дожидаясь моего кивка, распахнул дверь. Я вылетела в подъезд и помчалась по лестнице, не хотелось ждать лифта под смеющимся взглядом.

Вообще-то, ничего прямо ужасного не произошло, и незачем притворяться. Чудище наелось — и ладненько, с меня не убыло. Странно оно только наедалось, но это не мое дело. А я что? Просто человек со своими слабостями — и последняя, кто будет осуждать себя за слабости.

Все эти выводы были верными, вот только Татьяне я почему-то подробности рассказывать не захотела. Быть может, мне совсем немного было стыдно за собственные противоречивые эмоции. Или еще стыднее за то, что такой нейтралитет уже не вызывает мороза по коже. И не то чтобы у меня были причины для переживаний или самоосуждения, но вся моя жертва в подобном свете перестала выглядеть тем, что я себе представляла.