Глава 18 Душа на кончиках пальцев

Атапи

Теперь никто не будил меня до рассвета. По старой привычке я просыпалась сама и лежала в темноте, слушая, как поднимаются мать с моей старшей сестрой, Кьярой, чьи комнаты были по обе стороны от моей, и мысленно представляя каждый шорох. Сначала полустон-полувыдох — потянулись и зевнули. Шелест откинутого одеяла. Стон пружин — встали. Два шлепка, один за другим — сунули ноги в тапки, что прищелкнули, как вставные челюсти, по линолеуму. Шлеп-шлеп-шлеп — в ванную, умыться и привести в порядок то, что ниже пояса, это обязанность каждой девушки — так учила нас мать. Натужное гудение труб, недовольное чихание крана, звуки льющейся воды.

Пока одна моется, вторая ставит на плиту старую кастрюлю, начинает варить кашу. Потом меняются. Негромкие скупые разговоры за завтраком. Скрябанье ложек по дну тарелок. Помывка за собой грязной посуды. Затем мать будит нашу младшую, чтобы отвести к Несси — Сестре, которая устроила детский сад на дому, это удобно, у нее своих погодков трое, а скоро, может, и четвертый явится — она такая толстая, что и не понять, брюхатая или нет. Несси учит малышей грамоте, как умеет, но я видела, как она пишет «малако», так что вряд ли от уроков будет толк. Увы, школы вблизи нет, так что у сестренки нет выбора.

Нас с Кьярой учила мать. Правда, после того, как мы овладели счетом и начали сносно писать, все уроки свелись к рассказам о Богине, изучению значений сотен символов, латыни и зазубриванию заклинаний. В итоге к совершеннолетию я могла бы вести на латыни светский разговор — только было не с кем, знала, что означает треугольник в квадрате — закрытая сила, понимала, как подчинить стихии — но над ними у меня власти не имелось. И неизвестно, появится ли — вполне возможно, что я окажусь пустышкой, как и старшая сестра.

На нее теперь легли все мои обязанности — и со скотиной, и по дому. Кьяра и так меня не любила с самого рождения — из-за родимого пятна-люмьера, особого положения — ведь мать истово верила, что именно я призову Богиню, а теперь и вовсе почти не разговаривала со мной. Если же ей приходилось все же обращаться ко мне, цедила сквозь зубы и не смотрела в глаза.

Раньше она работала в маленьком магазинчике, где торговали всем остальным, кроме продуктов. Похоже, ей нравился сын хозяина. А может и не особо нравился — он довольно страшненький, но выйти за него замуж Кьяре, похоже, хотелось. Ведь тогда она станет хозяйкой своего дома, который купят свекры — они по нашим меркам зажиточными считаются, родит детей и на правах невестки начнет командовать в магазине, когда родители мужа постареют. Но после моего Посвящения и успешного прохождения Испытания, мать приказала ей уйти из этой лавки. Место не пустовало и дня, там уже работала другая девушка, красотка, которая тоже, вероятно, лелеяла мечты о замужестве.

Вину за крах своих надежд угрюмая Кьяра возлагала на меня. Мне было стыдно, но мать не захотела ничего слышать, сказала, что будет так и точка. Чем я должна заниматься, она не уточнила. Велено было отдыхать, гулять, хорошо кушать, высыпаться, копить силы. Для чего? Мать не сказала. Я настаивала, пользуясь тем, что после Посвящения она посматривает на меня со смесью уважения, гордости и страха во взгляде, но продавить барьер между нами, детьми, и родительницей не удалось, как и прежде.

К чему она меня готовит? Неизвестно. В любом случае, мое согласие никому не требуется. Я словно инструмент, а не человек. Интересно, а что потом, когда будет выполнено то, для чего Атапи, по мнению матери, рождена? Снова стану обычной рабочей лошадкой, что вкалывает от рассвета до заката? А если не смогу сделать то, на что она и Сестры рассчитывают? Что тогда?

Дом опустел. Я, полная невеселых дум, встала. Проделала все утренние процедуры, шлепнула себе в тарелку каши и села за стол, ковыряясь в ней. Теперь нет необходимости плотно заправляться с утра, дел-то никаких не предвидится. Буду сидеть дома, разжирею, а Рафаэль толстых не любит. Он всегда говорит, что я тростиночка, стройненькая куколка, округлая только там, где надо.

Еще ему нравятся мои каштановые волосы, всегда их распускаю по плечам, когда сидим на лестнице перед домом вечерами. И глаза Рафаэль тоже называет красивыми, но они маленькие и темно-карие, чего уж в них хорошего. Но если я ему нравлюсь частями, значит, и вся в совокупности тоже.

Я нравлюсь Рафаэлю! Эта мысль заставила меня улыбнуться. В желудке все сладко сжалось. Скоро они уже должны вернуться с шахты. На несколько дней останутся дома. Осознание того, что Рафаэль все время будет рядом, заставила встать. Я глянула в окно — небо хмурилось. Надо снять белье. Кьяра его вчера на ночь глядя стирала, из последних сил, мне было очень стыдно, что ей, и так за день вымотанной, приходится простыни да наволочки в ванне вручную ворочать — наша машинка недавно сдохла, за новой чтобы съездить, надо сначала денег подкопить и целый день на это потратить — до большого города очень далеко.

Я вышла из дома, уже накрапывало. Поспешила к бельевым веревкам на задний двор. Ветер трепал белые полотнища, того и гляди унесет, оставит нас без смены постельного белья. Руки начали выполнять привычную работу, снимая прищепки и прицепляя их взамен к краю кофты. На ветродуе решила не рисковать, не складывать простыни, просто уложила их, как смогла, на плечо.

— Привет, красавица! — Агор выскочил из-за пододеяльника, как черт из табакерки.

— Не мешай, — огрызнулась я. — Не видишь, дождь начинается?

— Разве кааре страшен дождь? — он ухмыльнулся.

Мои руки замерли на очередной прищепке. Откуда этот гад вообще знает о каарах?! В нашем городке никто из чужих не в курсе! Даже Рафаэль ничего не знает! Как так вышло, что Агор вошел в узкий круг посвященных?

— Не ожидала? — он довольно кивнул.

— Все равно! — нарочито безразлично фыркнула я и начала снимать простыню с веревки.

— Какая неприступная, ничем не удивишь! — парень вдруг резко схватил край полотнища и замотал в него, как мумию.

— Пусти! — заорала я, но выбраться из кокона не смогла.

— Все, теперь ты полностью в моей власти! — Агор стиснул меня своими ручищами.

— Да пошел ты! Отпусти!

— Попроси вежливо, крошка.

— Отпусти, урод!

— Не старайся, я знаю, что красавчик!

— Отпусти, а то матери все расскажу!

— И шуток не понимает, — он вздохнул, но дернул за край простыни, и кокон размотался.

— Придурок! — я быстро стянула последний пододеяльник и под хлынувшим ливнем побежала в дом.

До вечера я и носа не высовывала на улицу. А потом, как вознаграждение за последние ужасные дни, на улице раздалось надсадное покашливание моторчика того старого грузовичка, на котором ездят наши шахтеры. Только он тарахтит так, будто вот-вот издохнет. Наши вернулись с шахты! Я вскочила с дивана, на котором скучала несколько часов и с замиранием сердца прислушалась. Да! Это Рафаэль! Сердце застучало в горле, когда услышала его голос.

— Сестренка! — он подхватил меня, когда выбежала на улицу, и закружил. — Соскучилась?

— Конечно! — я расхохоталась. — Как поработали?

— Как всегда. — Он пожал плечами. Но мне-то была известна цена его немногословности. В шахте не просто тяжело, там еще и опасно — она может обвалиться в любой момент. — В этот раз такое случилось!

— О чем ты? — Парень приобнял меня за плечи, и мы направились в дом.

— Расскажу после ужина, — он улыбнулся. — Но это тайна, поняла?

— Это же еще столько ждать!

— Недолго. — Мы вошли на кухню, Рафаэль сел за стол, а я налила ему свежего сока. Это тоже был наш ритуал, как и посиделки после долгого дня на лестнице перед домом. — А у тебя как дела, сестренка?

Рот сам собой открылся, чтобы рассказать о Посвящении, и тут же закрылся. Нельзя. Мать запретила. Самому дорогому для меня человеку не могу и слова сказать! Я стыдливо отвела глаза.

— Опять Агор подкатывал? — он понял мое замешательство по-своему.

— Да ерунда! — махнуть рукой и изобразить безразличие было просто. Хотя на самом деле этот гад уже порядком надоел. С каждым днем становится все наглее и бесцеремоннее. Я его уже боюсь.

— Вот встречу эту скотину, поговорю. — На лице Рафаэля заходили желваки.

— Не надо! Агор как бешеный пес! Раф, он же тебя убьет!

— Сестренка, я хоть и худой, но жилистый, — парень обиженно посмотрел на меня. — Шахтеры хилыми не бывают!

Знаю. Но однажды видела, как кто-то из байкерской своры Агора улетел в канаву, так этот мерзавец спустился туда, поднял мотоцикл и на руках его вынес на дорогу. Целый мотоцикл! А ведь он сколько весит? Пару сотен килограмм, не меньше!

— Так что случилось-то в этот раз? — уж лучше вернуть разговор к предыдущей теме от греха подальше.

— Сказал же — после ужина. — Он подмигнул мне. — Признавайся, что наготовила на сегодня?

— Ужином занималась Кьяра.

— А ты чего? Прохлаждалась?

Как будто это от меня зависит!

— Так мать велела. — Я встала.

— Тогда нет вопросов, она хозяйка в доме, ей виднее. — Парень поймал мою руку. — Чего обиделась?

— Ничего.

— Будешь надувать щеки, как морская свинка, на рагу тебя пустим!

— Вот еще! — на него невозможно сердиться. — Иди мойся и переодевайся, пока на стол накрою.

— Слушаюсь, госпожа свинка! — Рафаэль направился в ванную.

— Будешь так называть, стукну!

— Буду! — он расхохотался и скрылся за дверью.

— Вот ведь!.. — улыбаясь, я начала ставить на стол тарелки.

За этим занятием меня и застала мать. Ругаться не начала, лишь поджала губы и тряхнула нервно головой.

— Иди в комнату.

Я послушно ушла с кухни в свою спальню. И что тут делать, спрашивается? Услышав, что Рафаэль вышел из ванной, уступив ее отцу, я вышла к нему. Он стоял напротив зеркала на стене и зачесывал волосы назад.

— Ты похож на мафиози.

— И многих ты знаешь?

— Только дона Корлеоне. Помнишь, мы кино в городе смотрели?

— Да? Когда это было?

— Давно. — Мое самое лучшее воспоминание! Нас послали закупить то, что не найти в нашем поселении. Вернее, послали Рафа, а я, тогда еще подросток, увязалась за ним хвостиком. Помню магазины, которые казались мне дворцами, кафе с вкуснейшим мороженым и пиццей, и чудо — кинотеатр! А еще попкорн — навсегда запомнила тот гадкий вкус, будто пенопласт жевала.

— Ужинать! — голос матери прервал воспоминания.

Показатель вкусноты ужина — пустые тарелки. В этот раз они остались наполовину полными, и Кьяра расстроилась. Ее взгляды летели в мою сторону, словно вулкан плевался горящими камнями, только успевай уворачиваться. А я все равно не могла прекратить улыбаться, даже радуясь тому, что ее варево не съедобнее песка, ведь это значит, что скоро все выйдут из-за стола, и мы с Рафаэлем отправимся на лестницу.

— Всем спокойной ночи, — отчим поднялся из-за стола.

— Кьяра, помой посуду. — Мать встала следом. Сестра скрипнула зубами.

Взрослые ушли в спальню, их ждали супружеские дела. А мы поспешили сбежать, что не слышать соответствующих звуков. Младшую покормили раньше, она уже спала. Только Кьяра осталась подслушивать — по иронии судьбы, «музыкальное сопровождение» того, чего жаждала, но никак не могла получить сама.

— Надеюсь, завтра опять будешь готовить ты, — прошептал Раф, когда мы вышли на улицу. — Твоей сестрице никогда не быть женой, если только вдовой, все мужья от такой готовки окочурятся!

— Тихо, она услышит! — я посмотрела в небо, полное звезд.

— Красота какая! — парень тоже поднял голову вверх.

Мы сели на ступеньки.

— Ну, расскажешь, что у вас там произошло? — стараясь не выдавать, что сгораю от любопытства, спросила я.

— Мы встретили ангела! — выпалил парень и замер, наблюдая за моей реакцией.

— Как это? Как в Библии нарисованы? С Крыльями?

— Нееееет, — на губах засветилась такая нежная улыбка, какой я никогда не видела у него. — Это была девушка!

Здрасьте! Только не хватало!

— Мы ее в пустыне нагнали.

— Что она там делала?

— Такая красивая, ты бы видела! — словно не услышав мой вопрос, восторженно продолжал он. — Блондинка, глаза небесные, она словно светилась вся!

— И как ты понял, что она ангел, раз крыльев не было? — попыталась съехидничать я, и в наказание получила:

— Понял, когда она меня поцеловала!

Попадись мне эта баба, что по пустыням шатается в одиночестве и чужих мужиков целует!

— Атапи, никогда такого не чувствовал! — парень заливался, не остановить. — Такие губы у нее были! А когда прижалась ко мне, непередаваемые ощущения! Потом…

— Раф! — не выдержала я, встав.

— Что?

— Спать пора, засыпаю на ходу, вот что!

— Тебе просто неинтересно! — он обиженно поджал губы и ушел в дом.

А я осталась в темноте одна, в свете тусклой лампочки над дверью глядя на то, как с кончиков моих пальцев падают черные капельки. Что это? И как больно! Память подсунула картинку с посвящения — только тогда с рук тек золотистый свет и было очень приятно. Почему так? Шорох в кустах отвлек меня от размышлений. Мягко, даже грациозно ступая, из них вышел огромный черный пес. С алыми глазами.