13

Время пролетало незаметно. Это утро начиналось с оптимизма. Редкое явление для моей новой жизни в Усть-Таёжной, но сегодня я решила, что пора совершить прорыв. Омлет. Не просто яичница, а настоящий французский омлет, который я видела в «Запретграме» у одного блогера-миллионника. Там было всё красиво: пушистый, золотистый, с зеленью. Я включила телефон, поставила его на подставку, открыла рецепт и начала колдовать. Масло, яйца, соль, немного молока. Я взбивала венчиком с такой яростью, будто от этого зависела судьба контракта на продажу леса. Сковорода шипела, масло плавилось, и я вылила смесь. Минута за минутой я стояла у плиты, поддевая лопаткой краешек, и – о чудо! – он не подгорал. Он поднимался. Он становился воздушным. – Ну надо же, – пробормотала я, чувствуя гордость. – Аллка ты крутая, Аллка, ты лучшая! Кирилл вошел на кухню, когда я уже выкладывала омлет на тарелку. Он был после душа, с мокрыми волосами, зачесанными назад, и в одной майке. Красивый, черт возьми. До безумия. Я ненавидела его за это. – Что это? – спросил он, вглядываясь в тарелку. – Завтрак, – ответила я с вызовом. – Международный. Французский. Омлет. Он поднял бровь в своей фирменной манере, но сел за стол. Я положила перед ним тарелку, вручила вилку и замерла в ожидании. Он отрезал кусок, отправил в рот, прожевал. Молча. Потом ещё один. И ещё. – Знаешь, – сказал он, — в прошлый раз было невыносимо. В этот раз – вполне съедобно. Даже вкусно. Ты делаешь успехи, Алла. Я почувствовала глупую, детскую радость. От похвалы этого дикого медвежатника. Я улыбнулась, взяла свою вилку, отрезала кусочек и отправила в рот. И тут же поняла, что что-то не так. Едва омлет коснулся языка, меня накрыло волной тошноты. Я застыла, пытаясь проглотить, но организм взбунтовался окончательно. Я выронила вилку, прикрыла рот рукой, вскочила со стула и метнулась к раковине. Меня вырвало. Прямо туда, прямо в мойку, где лежала немытая чашка. Бурно, со всеми подробностями. Я стояла, согнувшись, держась за края раковины, и чувствовала себя полным ничтожеством. Сзади послышались шаги. Кирилл подошел, остановился у меня за спиной. – Ну ладно, – сказал он с лёгкой усмешкой. – Не так все и ужасно. На самом деле очень даже прилично получилось. Меня снова вырвало. Я отдышалась, сплюнула, вытерла рот тыльной стороной ладони. Встала прямо, повернулась к нему. Глаза, видимо, горели бешенством, потому что он перестал улыбаться. – Поехали в аптеку, идиот! – Прорычала я. – Или к врачу Кажется, у нас тут залет, сибиряк. Тишина. Даже мухи, которые жужжали над столом, казалось, замерли. Кирилл смотрел на меня. Сначала он ничего не понял. Потом до него дошло. Его лицо изменилось. Сначала оно вытянулось, потом – я готова была поклясться – на долю секунды в глазах мелькнула радость. Но он тут же спрятал это. Опустил взгляд, сжал губы, нахмурился. Сложил руки на груди. Сделал вид, что обдумывает проблему. – Точно? – спросил он ровным голосом. – Откуда я знаю? – огрызнулась я. – Я юрист, не гинеколог. Но это не похоже на отравление. Самолет, помнишь? Порванный презерватив. Черт! А я так надеялась, что пронесет. Он молчал. Отвернулся к окну. Я видела его спину, напряженные плечи. Он сжал кулаки и разжал. Потом повернулся. – Собирайся, – сказал он. – Поехали в больницу. – Ты не рад? – спросила я с вызовом. Мне хотелось задеть его, разозлить, выбить из этой маски спокойствия. – Ты же оставил меня нарочно из-за этого! Он посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах плескалась глубокая теплота, которую он старательно прятал за напускной суровостью. – Сначала узнаем правда ли залет, – ответил он. – Одевайся. Я пошла переодеваться, но внутри все дрожало. Встала посреди комнаты, не зная с чего начать сборы, и смотрела в окно на бескрайний лес. Жизнь в Сибири оказалась не такой ужасной. Честно говоря, за эти недели я поймала себя на том, что мне нравится вставать рано, нравится ходить босиком по росе, нравится чувствовать усталость в мышцах после физической работы, нравится засыпать под треск сверчков и просыпаться от крика петуха. Нравится Кирилл. Черт возьми, нравится даже его невыносимый характер, его уверенность, его руки, его запах. И секс. Секс, от которого у меня подкашивались ноги. Но я планировала уехать. Три месяца – просто приключение. Экзотика. Перезагрузка. А потом – Москва, «ГрандСтрой Сибирь», подпись на договоре и возвращение к привычной жизни. Я бы уехала. Я была уверена, что уеду. А теперь – ребенок. Я выдохнула. Встала. Взяла куртку. Залёт или не залёт? Надо было ехать в больницу и ставить точку в этом дурацком гадании. Или жирную, беременную запятую. Мы ехали молча. Я смотрела в окно на бесконечную тайгу, на деревеньки, на покосившиеся заборы и думала. Думала так, что голова раскалывалась. О Москве я думала в первую очередь. О своем кабинете с панорамными окнами, о костюмах в чехлах, о переговорных, где я разрывала оппонентов в пух и прах. О Прохорове. Роман Игоревич, мой босс, мой наставник, человек, который однажды сказал: «Ты, Алла, редкая сука. Я таких уважаю». Для него это был комплимент. Высшая похвала. Я шла к этому званию годами. Перерабатывала, не спала ночами, пожертвовала личной жизнью, друзьями, всем. Я хотела доказать, что женщина может быть круче любого мужика. Умнее, жестче, эффективнее. А теперь что? Я в старом внедорожнике, беременная от мужика, который держит ферму в глуши, и еду в районную больницу, где, наверное, пахнет хлоркой и картошкой. Ирония судьбы, достойная плохого анекдота. Я представила лицо Прохорова, когда он узнает. «Ты что, Алла, с ума сошла? Декрет? Сейчас? На пике?» Он не скажет это вслух, но я прочитаю в его глазах: «Баба есть баба! Природа взяла свое». И все. Все, что я строила годами, рухнет в одну секунду. Меня перестанут воспринимать всерьез. Будут кивать, улыбаться, а за спиной шептаться: «Ну да, она же женщина, куда ей». Обидно. Не за себя даже. За всех нас. За каждую девчонку, которая приходит в профессию, где мужчины правят балом, и вынуждена быть жестче, злее, циничнее просто чтобы выжить. Мы тащим на себе этот груз предубеждений. Нам приходится доказывать, что мы не «слабый пол», что мы умеем принимать решения, что наш мозг не плавится от гормонов. А потом – бац! – и ты беременна. И все твои доказательства летят в пропасть. Потому что для общества ты снова просто «женщина, которая будет рожать». Твои амбиции, твои победы, твои бессонные ночи над контрактами – все это становится второстепенным. Главное – живот. Зачем я все это делала? Для чего? Чтобы в двадцать восемь лет сидеть в сибирской глуши и смотреть на бесконечные сосны? Чтобы понять, что все мои достижения – просто пыль? Я покосилась на Кирилла. Он вел машину сосредоточенно, смотрел на дорогу, но я чувствовала, что он тоже думает. Этот человек, который заставил меня доить корову, колоть дрова, убирать курятник. Дрогов говорил, что хочет сбить корону. Но теперь я начинала понимать, что он пытался сделать нечто большее. Он возвращал меня к чему-то базовому. К земле. К реке. К тому, что я – просто человек. Просто женщина. Без галстука, без маникюра, без должности. Он заставлял меня чувствовать себя живой не через победы в переговорной, а через утреннюю росу, теплое яйцо в ладони, усталость в мышцах после дров. Он показывал мне, что мое женское начало – это не слабость. Это сила. Другого рода. Но я не хотела это принимать. Потому что если принять, то зачем тогда вся моя борьба?