6

Я попятилась. Буквально. Будто он предложил мне прыгнуть с моста в ледяную реку. – Ты с ума сошел? – вырвалось у меня. – Абсолютно, окончательно сбрендил? Какое лето? Я не могу остаться здесь на три месяца. У меня работа, контракты, квартира в Москве, кошка, в конце концов! Ты серьезно? – Абсолютно, – ответил он спокойно. Он сел, развалившись на стуле, и смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли сомнения. – Почему? – выпалила я. – Почему ты вообще это предлагаешь? Мы виделись два раза в жизни, я приехала к тебе по работе, а ты… ты несешь какую-то чушь! Мы не в кино, Кирилл Харитонович. Это реальная жизнь. Я не могу бросить все и уехать в сибирскую деревню, потому что тебе так захотелось. – А ты не хочешь знать, почему я это предлагаю? – спросил он, подаваясь вперёд. – Почему именно так? Я молчала, глядя на него исподлобья. Он выдержал паузу, а потом заговорил. Медленно, внятно, будто вбивал слова в мою голову. – Я узнал, кто ты, Алла. Я навел справки, как только вышел из самолета. Не то чтобы это было сложно. Твою бабушку в Северограде знает каждая бабка у подъезда. Твой дед строил эту ферму – не ту, где я живу, а старую, лесную, которую потом сожгли в девяностых. Твои корни – здесь. Ты отсюда. Ты родилась в этом краю, ты бегала по этим лесам девчонкой, ты знаешь, как пахнет этот воздух, ты помнишь его кожей. А теперь ты смотришь вокруг с таким видом, будто выросла из этого, как из детского платья, и уехала в Москву за богатством. – Кирилл Харитонович… – Дай мне закончить, – перебил он, и голос его стал тверже. – Ты забыла, в чем на самом деле заключается богатство. Забыла свои корни, забыла, что такое тишина, когда слышно только, как дышит лес. Ты приехала сюда в туфлях на каблуках и с портфелем документов, и воротишь нос от меня и от моего дома, потому что я не вписываюсь в твою картину мира. Зато вчера, в самолете – о, это была совсем другая история! Ты смотрела на мои часы, как кошка на сметану. Ты оценила костюм, обувь, марку виски. Ты прыгнула на меня прямо там, в туалете, за этот образ. А за лес, который кормил твою семью три поколения, за эту землю, по которой ходила твоя бабушка, ты и пальцем не пошевелишь. Для тебя это просто деревья. Зеленая масса на карте. Цифры в отчете. Я открыла рот, чтобы возразить, но нечем было крыть. Потому что часть меня – та самая, противная, честная часть – понимала, что он прав. Что я действительно смотрела на его часы. И что лес для меня был просто активом. – Я не собираюсь тебя насиловать этим летом, – продолжил он, и в голосе появилась усмешка. – Я предлагаю тебе сделку. Три месяца. Ты живешь здесь, в деревне, без московских прибамбасов. Ты встаешь рано, ты дышишь этим воздухом, ты ходишь в лес, ты узнаешь его заново. Ты знакомишься с людьми, которые здесь живут – с теми, кто помнит твою бабушку и твоего деда. Может быть, ты вспомнишь, что такое “настоящее”, а не то, что ты накрутила на себя за десять лет в столице. А если нет – если через три месяца ты все еще будешь хотеть продать этот лес под снос, со всей его экосистемой, со всеми его птицами и зверями, и грибами, и памятью – я подпишу твои бумаги. Честно. Без фокусов. Ты получишь свою подпись и уедешь обратно в Москву, а я получу деньги и буду знать, что сделал все, что мог. Он замолчал и посмотрел на меня с вызовом. – Ты сказала, что я дауншифтер и чокнутый. Может быть. Но я хотя бы знаю, за что я борюсь. А ты, Алла, знаешь, за что ты борешься? За бонусы на счету? За повышение? За то, чтобы твой босс похлопал тебя по плечу и сказал «молодец»? Документы на столе лежали неподписанной стопкой, и я вдруг поняла, что не знаю, что ему ответить. Потому что ни один аргумент не работал. Потому что он ударил в самое больное, в то, что я прятала от самой себя за глянцевой обложкой успешной столичной бизнесвумен. – Три месяца, – повторил он. – Или ты уезжаешь прямо сейчас, и я забираю свое предложение. Навсегда. Я стояла и молчала, чувствуя, как трещит реальность вокруг меня. – И еще, – добавил он, когда я уже собралась развернуться и уйти, хлопнув дверью так, чтобы у него картины со стен посыпались. – Не забывай, что я – друг и партнер Прохорова. Я замерла. – Я знаю его достаточно долго. И знаю, что если ты вернешься в Москву без подписи, то угадай, что станет с твоей карьерой? С твоим положением женщины в компании, где мужики только и ждут, когда ты споткнешься? Ты не справилась с плёвым заданием – уговорить тупого деревенщину с дотракийской фамилией продать лес за баснословные деньги. Прохоров тебя сожрет и не подавится. Ты это понимаешь? Я смотрела на него, и в груди разрастался ядовитый гнев. Привлекательный? Еще минуту назад я ловила себя на том, что рассматриваю его руки и вспоминаю самолет. Сейчас – нет. Сейчас я смотрела на него и ненавидела. Чистой, холодной, осознанной ненавистью. За то, что он прав. За то, что он видел меня насквозь. За то, что он загнал меня в угол и теперь наслаждался моей беспомощностью, как кот наслаждается мышью, которую еще не добил, но уже держит лапой. – Ты ничего не знаешь, – выдавила я сквозь зубы. – Знаю, – ответил он спокойно. – Я знаю все, что мне нужно знать. И потом, Алла, если это полет оказался залётным – я должен об этом знать. Последним аргументом, последним козырем, последней соломинкой, за которую я могла ухватиться, был именно он. Наш не безопасный секс. Я выхватила телефон из кармана пиджака, нашаривая его дрожащими пальцами. – Я позвоню Роману Андреевичу, – пригрозила я. – Звони. Связь не ловила. Ни одного деления. Я крутанулась на месте, подняла телефон повыше, вышла на крыльцо – ноль. Обогнула угол дома, подошла к забору – одна палка. Я выругалась. Грязно, сочно, от всей души, так, что мужики в порту покраснели бы. Кирилл стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с этим своим проклятым спокойствием. Одна бровь чуть приподнята – он ничего не сказал, но этот жест говорил громче любых слов. Я сделала еще несколько шагов в сторону реки, и наконец на экране появились две палки. Хватит, чтобы дозвониться. Я набрала Прохорова, молясь, чтобы он взял трубку. Он взял после второго гудка. – Аллочка? – голос звучал бодро, почти радостно. – Ну что, подписал? Когда ждать тебя с победой? – Роман Андреевич, — сказала я, стараясь говорить ровно. – Тут ситуация сложная. Дрогов отказывается подписывать. Он выдвигает условия. Тишина. Потом – короткий, истерический смешок. Прохоров заржал. В прямом смысле слова – заржал, как конь, высоко, противно, с хрипотцой. – Условия? Так и знал! Да он там совсем поехал со своими лошадьми и медведями! А-ну, дай-ка я с ним поговорю. Я закусила губу. Я знала этот тон Прохорова – когда он переходил на "мужской разговор", когда включал свою волю, свой напор, свою многолетнюю привычку продавливать людей. И я знала, что Дрогов не продавится. Но спорить с боссом я не могла. – Да, – сказала я. – Сейчас передам. Я вернулась в дом и протянула телефон Дрогову. Он взял его спокойно, без тени сомнения, будто ждал этого. Коротко кивнул мне и вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь. Я осталась одна. Села за стол, уперлась локтями в его шершавую деревянную поверхность и закрыла лицо руками. За окном шумел лес, где-то фыркала лошадь, собаки возились у крыльца. Поверить не могу! Я сидела в доме мужика, с которым переспала в самолете, ждала, пока он поговорит с моим боссом, и переваривала тот факт, что моя жизнь в дерьме. Через стекло я видела, как Дрогов что-то с улыбкой говорит в трубку и морда у него была очень-очень довольная! Сука…. Три месяца в этой глуши, без привычного латте, без салатов с киноа, без московской суеты и вечного стресса – это, возможно, самое страшное, что могло со мной случиться. Или самое нужное.