9

Я проснулась от звука, который невозможно было спутать ни с чем другим. Это было чавканье. Громкое, влажное, самодовольное чавканье, которое доносилось с террасы, прямо под моим окном. Я села на кровати, прислушиваясь. Чавканье продолжалось. Я нахмурилась и осторожно подкралась к окну, отдернув край шторы. И тут предстала картина, от которой у меня остановилось сердце, а потом пустилось вскачь, как бешеное. На террасе, где я вчера вечером зачем-то оставила недоеденный ужин – тарелку с рыбой и хлебом, которую не смогла доесть после всего этого стресса, – был медвежонок. Коричневый, лохматый, размером с крупную собаку, он методично доедал мою вчерашнюю еду. Он вылизывал пустую тарелку, довольно урча. На морде – полное удовлетворение жизнью. Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Потом до меня дошло: если есть медвежонок, значит, где-то рядом есть его мать. А мать медвежонка – это медведица. А медведицы они такие… когда видят, что ее детёныша кто-то напугал, становится агрессивной. Очень агрессивной. Я лихорадочно огляделась по сторонам – никого. Только этот нахал, уплетающий мою рыбу во все скулья. А когда он доел, огляделся. С выражением морды, на которой написано: «Кого б еще сожрать?» Паника! Первая мысль – через дверь нельзя, медвежонок прямо там. Вторая мысль – окно. Я рванула створку, распахнула ее настежь и, даже не вспомнив, что на мне только майка и трусы, вылезла наружу. Я приземлилась на траву, больно ударившись пятками, и, не оглядываясь, побежала. К дому Кирилла. По тропинке. Босиком. В майке и трусах. Чувствуя себя героиней фильма ужасов, которая почему-то решила, что побег в нижнем белье, босиком – хорошая идея. Я влетела на крыльцо его дома, распахнула дверь и ворвалась внутрь, запыхавшаяся, с выпученными глазами. – Там! – выпалила я. – Там медведь! Кирилл стоял у плиты, с кружкой в руке, в одних домашних штанах, и спокойно пил кофе. Он посмотрел на меня – на мою растрепанную голову, на мои голые ноги, на мою откровенно глупую позу – и уголок его рта дернулся. – А, – сказал он буднично. – Серый. Опять пришел. Он часто у меня что-то поджирает. – Что?! – выдохнула я. – Ты его знаешь? Это что, твой домашний питомец? Медведь? – Ну, не домашний, но привычный, – пожал плечами Кирилл, ставя кружку. – Я его еще маленьким нашел, мать, видимо, потерял. Он живет в лесу, но иногда приходит в гости. Ты не бойся, он не агрессивный. – Там его мать может быть! – почти закричала я. – Матери ни разу не видел, – ответил он спокойно. – Я же говорю, он сирота. Сам по себе вырос. Ладно, пойдем, прогоним твоего обидчика. Он вышел на крыльцо, даже не обувшись, и я, все еще в майке и трусах, последовала за ним, чувствуя себя полной идиоткой. Мы подошли к моему домику, и Кирилл остановился, посмотрел на медвежонка, который обнюхивал террасу в поисках… меня, видимо. – Серый! – сказал он строго. – Иди в лес, задолбал! Медвежонок поднял голову, глянул на него – и, кажется, даже обиженно фыркнул. Он нехотя слез со ступенек террасы, отряхнулся и, слегка покачиваясь, потрусил в лес, даже не взглянув на меня. Я выдохнула, чувствуя, как уходит адреналин. И тут заметила, что стою перед ним в одних трусах, босиком, с грязными ногами, и явно выгляжу как чучело… сибирское. Кирилл повернулся ко мне. Он смотрел на меня – и вдруг его взгляд изменился. Он задержался дольше, чем следовало. Пробежался по линии плеч, по ногам, по лицу. Между нами повисла пауза. Та самая. Неловкая. Он явно вспомнил, что было в самолете. И я тоже. Черт! Я густо покраснела, ощущая, как жар заливает щеки, и машинально скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться. Мол, ничего такого не было, я просто замерзла. Он усмехнулся. Отвел взгляд. Сделал вид, что ничего не заметил. – Ну что, – сказал он уже деловым тоном. – Теперь твоя очередь готовить завтрак. А я поеду в город отдам твою тачку в фирму и заберу твои шмотки из гостиницы. – В смысле – моя очередь?! – возмутилась я, забыв про всю неловкость. – А где я, по-твоему, возьму продукты? – В курятнике яйца. В корове молоко. Разберешься, – бросил он через плечо, уже направляясь обратно в дом. Я осталась стоять посреди лужайки, в трусах, босиком, с диким недосыпом и чувством, что эта командировка превращается в самый странный и унизительный эпизод моей жизни. Он сказал это так, будто я всю жизнь доила коров и собирала яйца из-под кур. Я понятия не имела, с какой стороны подходить к этим животным. Но сдаваться я не собиралась. – Ладно, – сказала я вслух самой себе. – Курятник. Яйца. Разберусь. Спойлер: я не разобралась. Попыталась вспомнить, чему меня учила бабушка лет двадцать назад. Кажется, она говорила что нельзя пугать кур, иначе они перестанут нестись. Но когда я зашла в курятник, все знания вылетели из головы. Там было шумно. Куры бегали туда-сюда, поднимая пыль и перья, одна даже взлетела на перекладину и посмотрела на меня с таким видом, будто я нарушила ее личные границы. – Спокойно, дамы, я на минутку и обратно, – сказала я тоном переговорщика. На цыпочках пробралась внутрь, стараясь не делать резких движений. В углу стояли гнёзда – такие ящички с соломой, и там действительно лежали яйца. Белые, чистые, теплые на ощупь. Я взяла одно, второе, третье… Куры закудахтали громче, но не клюнули. Уже победа. Я вышла из курятника с шестью яйцами в подоле майки, чувствуя себя настоящей деревенской жительницей. Оставалась корова. Подошла к загону, где стояло большое печальное животное, и поняла, что не имею ни малейшего понятия, как к ней подступиться. Кажется, бабушка садилась на скамеечку, ставила ведро и делала что-то руками. Но какие движения? Сверху вниз? Снизу вверх? Я взяла ведро, подошла к корове и просто сказала: – Диплом лучшего вуза страны, но ты все равно не знаешь, как доить корову… Я протянула руки, и корова повернула голову и посмотрела на меня с таким выражением, будто хотела сказать: «Ты вообще понимаешь, что делаешь?» Я не понимала. Попробовала сжать что-то – кажется, это называется сосок, – и ничего не вышло. Я попробовала еще раз. Корова вздохнула и переступила ногами. В итоге я просто сидела рядом, мяла ее вымя, думала о вечном. – Надо было погуглить! И тут – о, чудо! – молоко начало течь. Капля. Еще капля. Потом струйка. Я чуть не закричала от радости. Надоила я, наверное, полведра. Гордo отнесла в домик, разбила яйца, взболтала с молоком, посолила – я даже соль нашла, какая я молодец, – и пожарила омлет. Когда Кирилл вернулся, на столе стояла тарелка с подгоревшими краями и желтоватой серединой. Я сидела напротив, скрестив руки, и выглядела так, будто я только что сдала экзамен по квантовой физике. Он сел, посмотрел на омлет, взял вилку, отрезал кусок и отправил в рот. Я затаила дыхание. Он жевал. Его лицо не выражало ничего. Потом он откусил еще кусок. Потом еще. И съел все. До последней крошки. – Молодец, – сказал он спокойно. – Справилась. О, как я собой гордилась! Дрогов встал, сказал, что пойдет в сад подвязывать деревья, и вышел. Я осталась одна, смотрела на пустую тарелку, и мне захотелось попробовать то, что я приготовила. Я отрезала маленький кусочек от того, что осталось на сковороде, положила в рот и… Тут же побежала сплюнуть! Вкус был отвратительный. Соленый, какой-то резиновый, с горечью – я пережарила масло, и яйца, кажется, были не совсем свежими, но я не придала значения. Меня чуть не вырвало. Он съел это. Он съел это с каменным лицом и сказал, что это хорошо. Он гастро-извращенец? Или… просто не хотел меня обидеть? Я выскочила из домика и пошла в сад. Он стоял среди молодых яблонь, подвязывал ветки, и солнце светило ему в спину. Я подошла, остановилась в двух шагах, чувствуя себя ужасно неловко. – Спасибо, – сказала я виновато. – Что не сказал правду. Что съел это. Он обернулся, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула теплая усмешка. – В пакете на столе еда из местной столовой, – ответил он. – Угощайся. Я же не изверг. Внутри что-то растаяло. Но я быстро взяла себя в руки и ответила с максимально независимым видом: – Ну, хоть что-то ты умеешь делать правильно. Он только хмыкнул и отвернулся к деревьям. А я пошла есть нормальную еду, пытаясь не думать о том, что этот дотракиец только что спас меня от голодной смерти. И, кажется, я злилась на него уже не так сильно, как раньше.