10

Неделя прошла… странно. Максимально странно. Я еще никогда столько не готовила, не стирала собственные трусы руками и не спала в таком стрессе. Дрогов не проявлял особенного гостеприимства, но я все равно его чувствовала. В оставленном новом шампуне на полочке для душа, в чистом белье для постели, в тапочках, которые я носила после туфель с удовольствием, и во вкусном ужине, который он непременно готовил сам и всегда приглашал меня. После очередного моего провального завтрака, который я готовила (скорее, портила) ежедневно, села на крыльце своего гостевого домика, вытянула ноги, разулась и оглядела свои костюмные брюки. После ритуального доения коровы и облавы на кур мои вещи выглядели так, будто в них ночевали Проглот и Обормот, и носили их по очереди. А все потому, что я, наивная москвичка, думала, что командировка будет в цивилизованном офисе с кондиционером и кофемашиной. и на два дня. Ха-ха! – Дрогов! – крикнула я в сторону его дома, когда увидела, что он возится во дворе. – У меня проблема. Он подошел, вытирая руки о какую-то тряпку, и вопросительно поднял бровь. – У меня нет одежды, – сказала я максимально гордо, будто это была не моя (точнее, его!) оплошность. – Я приехала на два дня. А тут уже больше недели, и я выгляжу как деревенщина. Он окинул меня взглядом, и я заметила, как дрогнули уголки его губ. – Как я, ты хотела сказать? – съехидничал он. – Ой, дотракиец, давай не придирайся к словам! Он снова улыбнулся, теперь шире. – Хочешь, съездим в магазин. – Боже, сама не верю, что когда-нибудь это скажу… Но, да. Хочу. Магазин, конечно же, оказался не тем местом, где продают брендовые вещи. Это был небольшой сельмаг с вывеской «Товары повседневного спроса» и запахом мыла, керосина и свежего хлеба. За прилавком стояла полная женщина в цветастом халате, которая при виде Кирилла расплылась в улыбке. – Кириллушка! Заходи, сынок! – всплеснула она руками. – А ты все взрослеешь и взрослеешь, прямо не узнать! Заходите, заходите, у меня сегодня солонина свежая привезли, и сметану домашнюю тетя Зина принесла, берите, не пожалеете. – Здравствуйте, тёть Наташ, – улыбнулся он ей совершенно другой улыбкой – теплой, домашней, которую я у него еще не видела. – Да я не за продуктами. Вот, спутнице моей городской нужно одеться, а то она у меня в тайге замерзнет. Тетя Наташа посмотрела на меня с таким интересом, будто я была экспонатом в зоопарке, и сказала: – Ой, какая хорошенькая! А худенькая какая, прям ветром сдует. Сейчас, сейчас, я вам все покажу. И она начала выкладывать на прилавок вещи, которых я в жизни бы не купила в Москве. Трехцветные спортивные штаны с лампасами. Футболки с надписями «Я люблю Сибирь» и «Танцуй, пока молодой». Теплый свитер крупной вязки с оленями. И, на мое счастье, пара простых джинсов нормального цвета и обычная серая футболка без надписей. – Это вот, берите, – сказала тетя Наташа, протягивая мне свитер. – Он из чистой шерсти, моя сестра вяжет, зимой в нем не замерзнешь. И носки шерстяные возьмите, у нас вечерами холодно, а вы вон какая тонкая. Я взяла все, что она предложила, чувствуя себя участницей реалити-шоу «Выжить в Сибири». Кирилл стоял рядом и общался с тетей Наташей так душевно, будто они были старыми друзьями. И я вдруг увидела его с другой стороны – не того пафосного мужика с самолета, а обычного деревенского парня, который знает здесь каждого и каждый его знает. И мне таким он… черт-черт-черт – понравился даже больше! Потом мы заехали на рынок. Там пахло рыбой, копченым мясом и медом. Кирилл остановился у прилавка со снастями и полчаса выбирал какие-то блёсны и крючки, обсуждая с продавцом, какая рыба сейчас лучше клюет. Я стояла рядом, чувствуя себя лишней, но в то же время меня почему-то грело это спокойное, неторопливое течение его жизни. – Ну что, – сказал он, когда мы уже собрались уходить. – Обувь тебе нужна нормальная. Завтра пойдем в лес. – В лес? – переспросила я с ужасом. – Ты хотела увидеть настоящую Сибирь? Увидишь. Он купил мне удобные резиновые сапоги с теплым верхом и какие-то смешные не то кроссовки, не то галоши с резиновым носом. Я посмотрела на это все и подумала, что в моем московском гардеробе теперь будет отдельная секция «Сибирь». Когда мы вернулись, Кирилл взялся за ужин. Я вызвалась помогать – не потому что хотела, а потому что сидеть в домике одной было страшно. Он чистил картошку, я резала лук и плакала, он жарил рыбу, я накрывала на стол. Мы работали и болтали обо всем и ни о чем, просто, чтобы заполнить молчание и не выглядеть идиотами. В этом было что-то уютное, почти семейное. После ужина я ушла в свой домик. Села на кровать, прислушалась. Лес шумел, река плескалась, где-то ухнула сова. И тут я начала себя накручивать. А вдруг Серый вернется? А вдруг он приведет всю свою медвежью родню? А вдруг из леса выйдет какая-нибудь дичь – лось, росомаха, рысь? Я слышала, что рыси прыгают с деревьев на спину жертве. А вдруг сейчас в окно прыгнет рысь? Сидела на кровати, обхватив колени, завернувшись в новый шерстяной свитер, и боялась дышать. Я попыталась улечься. Купила же себе нормальную пижаму – серый спортивный костюм, который тетя Наташа назвала «трикотажный». Легла, закрыла глаза. Чавк-чавк – послышалось за окном. Я подскочила. Сердце колотилось. Я понимала, что это, скорее всего, ничего особенного, но мозг рисовал медведицу размером с грузовик. В итоге я не выдержала. Встала, натянула те самые смешные галоши, укуталась в свитер и, как была, в пижаме, пошлепала к дому Кирилла. Постучалась. Он открыл почти сразу, будто ждал. Стоял в проеме в тех же домашних штанах, босиком, с кружкой в руках, и смотрел на меня без удивления. – Я ставил на то, что ты придешь в первую же ночь, – сказал он просто. – Надо было прийти! – проворчала я, пряча глаза. Я вошла. В доме было тепло, горел телевизор – шел какой-то старый фильм, кажется, «Белое солнце пустыни». Он открыл новую бутылку пива, протянул мне, сам сел на диван, я села рядом, на самый край, и некоторое время мы смотрели, как Верещагин поет про черное озеро. – Слушай, – сказала я наконец. – Я понять не могу. Почему ты выбрал эту жизнь? Ты же мог остаться в городе. Ты мог управлять фирмой. У тебя есть все – деньги, власть, квартира в центре. А ты тут… с курами и коровами. И с медведем, который ворует ужин. Он молчал долго. Потом сделал глоток из бутылки и посмотрел на меня. В его глазах было что-то странное – то ли усталость, то ли боль, которую он носил так долго, что привык. – Ты правда хочешь знать? – спросил он. – Да, я правда хочу знать, – ответила я. И он начал рассказывать. Я слушала, не перебивая. Сидя на другой стороне дивана, будто он чумной. Смотрела, как он говорит, хмурится, вспоминая давно накопившееся. Кирилл рассказывал скупо, по-мужски, без лишних эмоций, но я ловила каждое слово. Его дед, старик с железной хваткой, владел лесами и строил дороги в Сибири. Кирилл рос там же, в краю, где честность измерялась крепким рукопожатием. Потом была Москва. Она оглушила другим масштабом. И предательством. Коллега, друг, с которым начинали с нуля, однажды просто вывел половину общего капитала. – Выручил тогда Прохоров, – голос Кирилла стал теплее. – Мы с ним познакомились на стройке нового комплекса. Он дал денег, не спрашивая расписок. А я потом, когда встал на ноги, помог ему раскрутить его контору. Так и завязалось. Потом открыли общую фирму. А дальше ты знаешь. Я спросила, глядя на его дом: – Почему ты одинок, Кхал? Где твоя Кхалиси? Он помолчал, долго и тягостно, отвернувшись к окну, а потом, будто делая над собой усилие, сказал: – Был женат. На сибирячке, простой, как я думал. Но Москва меняет людей. Полюбила блеск, тусовки, деньги, которые я как раз тогда терял. Ушла к тому, у кого их было больше. Выбрал-то простую… а оказалось, выбрал иллюзию. Он обернулся и посмотрел на меня пристально, оценивающе. – Я ведь тоже из Сибири. Но роскошь я тоже люблю, – тихо сказала я, чувствуя, как внутри все кипит от несправедливого сравнения. – А ты почему не замужем? – спросил он, меняя тему. Я пожала плечами. – Потому что большинство мужиков – инфантильные идиоты. – Ты себе ровню просто еще не встретила, – усмехнулся он. – Ты сильная и бойкая. С такими сложно. А мы, мужики… не любим сложностей. Я оглядела его – мощного не только плечами, но и убеждениями, верой, жизненной позицией. Он мне нравился. Нравился этой самой простой, не московской сутью, которую я не разглядела сквозь дорогой пиджак. Он нравился мне даже сильнее, чем тогда, в самолете и это пугало… но чертовски волновало. – А ты? – спросила я, отчего-то волнуясь. – Что я? – Ты сложности любишь? Он оглядел меня – с ног до головы, медленно. Глаза потемнели, стали густыми, как смоль. И он ответил честно, без уловок и игр: – С ума по ним схожу. Не знаю, что на меня нашло, наверное, пиво, которое я, к слову, почти никогда не пью, но я придвинулась и забралась к нему на колени, обвив руками его крепкую шею. Мои губы сами нашли его. Поцеловала его так, будто хотела этим самым поцелуем высказать что-то, чего не могла выразить словами. Дрогов перехватил инициативу. Мгновенно, властно, с глухим стоном. – Если честно, этого я ждал тоже в первую же ночь… – Надо было… – прошептала я, теряя голову. Он крепко обхватил меня, и поднялся с дивана, не разрывая поцелуя, понес меня в спальню.