Глава 17

Горло сжимается, точно в тисках. Ладони мгновенно становятся мокрыми, и по позвоночнику пробегает предательская дрожь, от которой едва ли можно спрятаться. Я отвожу взгляд от Марка — резко, почти виновато, словно пойманная на месте преступления школьница. Но почему? Почему я вообще чувствую вину?

Он ничего мне не должен. Ни капли. Этот холодный, отстранённый, невероятно притягательный мужчина, который умудряется вызывать во мне бурю эмоций одним своим присутствием, не имеет на меня никаких прав. У него женщины. Их много. Это ведь очевидно. Он же Марк Волков. Кака выяснилось, за каждым его шагом тянется шлейф разбитых сердец и мимолётных интрижек.

Он друг моего отца. Должен быть мне как дядя. Чёрт, да он, по идее, вообще не должен вызывать во мне ничего, кроме уважения к другу семьи. Но при этом… он…

Он — самодовольный, закрытый, вечно контролирующий всё и вся мужчина. Его чувства, если они вообще есть, прячутся под слоями сдержанности и сарказма, как под толстым панцирем. Он мастерски держит дистанцию, создавая вокруг себя ауру неприступности, которая, черт возьми, только усиливает его притягательность.

Но при этом он явно что-то чувствует. Я вижу это в его глазах, когда он смотрит на меня слишком долго, в том, как его дыхание меняется, когда я стою рядом. Это не просто рабочий интерес. Это что-то дикое, неконтролируемое, почти животное, которое прорывается сквозь его отточенный фасад. И ведёт себя он как чёртова собака на сене: сам не берёт, но и другим не даёт, расставляя невидимые капканы и ловушки.

Меня это бесит. До зубовного скрежета, до дрожи в кончиках пальцев. Это бесит меня больше всего. И в то же время… возбуждает.

— Саня, — говорю я, поднимая взгляд и встречаясь с его тёплыми глазами. Внутри меня всё ещё кипит от злости на Марка, но теперь эта злость смешивается с неким ожесточённым вызовом. Я стараюсь выровнять дыхание, чтобы голос не дрогнул. — Я с удовольствием. Давай номер.

Он смотрит на меня с лёгким удивлением, но мгновенно расплывается в улыбке. В его глазах мелькает искорка понимания, и это придаёт мне сил.

— Конечно, — отвечает он, поднимая руку, в которой зажат телефон.

Мы обмениваемся телефонами, наши пальцы мимолётно соприкасаются, и в этот самый момент, словно по сигналу, в комнату входит Марк.

Точнее, он не входит — он вторгается. Его присутствие — это не просто появление человека, это мощная, почти физическая волна, от которой меня снова бросает в жар, а кровь приливает к щекам. Его шаги чёткие, уверенные, чеканящие ритм, и когда он оказывается рядом, все мгновенно замирают. Разговор обрывается на полуслове, смех застывает в воздухе.

Атмосфера беззаботности и лёгкости, которую мы только что создали, рушится, как карточный домик, рассыпаясь в пыль под его тяжёлым взглядом.

— Добрый день, Марк Евгеньевич, — первым нарушает оглушительную тишину Костя. Его голос звучит на удивление спокойно, но я чувствую, как напряжение растекается по всему кафетерию. Остальные вслед за ним кивают, кто-то поспешно встаёт, словно по невидимой команде. Все чувствуют его власть, его гнев.

— Лиза, ко мне в кабинет, — произносит он резко.

Никакого "пожалуйста", никакого "если не занята" — он даже не притворяется. Просто приказывает, как будто я его личная собственность, а не свободный человек.

Саня рядом чуть дёргается, будто собирается что-то сказать, вступиться за меня, но я опережаю его, бросая короткий, решительный взгляд.

— Всё нормально. До вечера, — говорю тихо и в моих глазах читается неподдельная благодарность за его готовность помочь.

Потом разворачиваюсь. Голова высоко, спина прямая. Каждый шаг отзывается глухим эхом в коридоре, и я чувствую, как Саня и Алина обмениваются обеспокоенными взглядами за моей спиной.

Мы входим в кабинет. Дверь за нами закрывается с глухим щелчком, отрезая нас от остального мира. Марк оборачивается ко мне. Свет из панорамных окон очерчивает его силуэт, превращая его в тёмную, грозную тень.

— Тебе не стоит общаться с такими, как этот айтишник, — говорит он, скрестив руки на груди, его тон резкий, почти приказной, как удар хлыста. В его глазах горит холодное предупреждение.

Я демонстративно скрещиваю руки на груди, повторяя его позу, словно зеркало. Мой голос звучит чуть тише, чем хотелось бы.— Странно. Это ведь ты сам говорил вникнуть в работу компании, Марк Евгеньевич. А скажи, кто, по-твоему, лучше всех знает, как устроена система? Люди из ресторанов и переговорных? Или те, кто каждый день чинит её изнутри, кто разбирается в каждой гайке и винтике?

Он прищуривается. Взгляд становится опасным, но я не отвожу глаз. В этот момент я не чувствую страха, только чистую, обжигающую ярость.

— Снизу не видно всей картины, — отрезает он, его голос жёсткий, как кремень.

— Зато сверху не видно, где течёт, — парирую я, делая шаг к нему, чувствуя, как вновь закипает кровь, как адреналин пульсирует в висках. — Без директоров всё будет работать. Временно — но будет. Без их отчётов, ужинов и галстуков, без их пафосных речей.

Я делаю ещё один шаг, сокращая расстояние между нами. Он не отступает. Воздух между нами становится наэлектризованным, тяжёлым, почти осязаемым. Я чувствую его запах — дорогой парфюм, смешанный с тем диким, мужским ароматом, который сводит меня с ума.

— А вот без башковитого айтишника, который знает, где у тебя что виснет, где база данных тормозит, а где система сдаст на критических нагрузках — всё рухнет в момент. И тогда ни один твой директор не спасёт ситуацию. Вот кто по-настоящему незаменим, Марк.

Молчание. Оно давит, оглушает. Между нами пульсирует напряжение, будто воздух сгущается до предела. Он делает шаг навстречу мне, его взгляд прикован к моему лицу. Я вижу, как ходит его челюсть, как медленно подрагивает мускул на шее — признак внутренней борьбы, которую он так тщательно скрывает.

— Возвращайся к работе, — бросает он, его голос звучит сухо. — Я уезжаю. У меня встреча.

— И ужин с простыми смертными ты не одобришь, да? — мой вопрос звучит как насмешка, как шпилька, брошенная в его сторону. Я хочу, чтобы ему было неприятно, так же, как мне было неприятно в переговорной.

Он не отвечает. Просто разворачивается, спиной ко мне, и направляется к двери. Но по жёсткой спине, которая выглядит напряжённой до предела, я понимаю: он слышит каждое моё слово. И оно попало точно в цель. Он зол. Он ревнует. И это почему-то приносит мне странное, извращённое удовлетворение.

Вечер медленно опускается на город, окрашивая небо в оттенки затухающего пламени. Я, оставив душный офис позади, направляюсь к кинотеатру, где меня ждёт Саня.

Он встречает меня у входа, его улыбка тёплая и искренняя, словно лучик света. Он в простой толстовке и джинсах, без намёка на офисную вычурность, и эта его непринуждённость моментально располагает.

— Рад, что ты пришла, — говорит он, протягивая мне билет. — Выбрал комедию, чтобы отвлечься от всего этого… корпоративного безумия. Надеюсь, тебе понравится.

Мы заходим в затемнённый зал, и я стараюсь сосредоточиться на экране, на мелькающих картинках, на голосах. Но мысли хаотично скачут в голове. Они то и дело убегают к Марку. Он словно тень, преследующая меня даже здесь, в темноте. Я заставляю себя смеяться над шутками, но внутри всё ещё бурлит раздражение.

Саня, заметив моё состояние, не выдерживает и спрашивает, когда мы прогуливаемся по парку после сеанса, под шелест листвы.

— Ты в порядке? Кажется, ты где-то далеко, — голос у него мягкий, без осуждения.

— Да, просто рабочий день был… насыщенным, — отвечаю я, выдавливая улыбку.

Он кивает, принимая это, и начинает рассказывать о компании, не подозревая ни на йоту, кто я на самом деле.

— Знаешь, что у нас в компании полно проблем? — говорит он, понизив голос, как будто делясь секретом, который может стоить ему карьеры.

Я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он говорит негромко, глядя на экран своего телефона, будто это неважно, будто это обыденные сплетни. Но тон — серьёзный, напряжённый.

— Какого рода проблемы? — спрашиваю я осторожно, пытаясь скрыть свою тревогу.

— Тихомиров пропал с горизонта, — пожимает плечами Саня, его взгляд всё ещё прикован к экрану. — Никто не говорит прямо, но похоже, что он тяжело болен или… вообще отошёл от дел. Все держат фасад, улыбаются друг другу, но внутри трещит. Проблемы на складе в Питере, конфликт с азиатским партнёром, логистика буксует. — Он делает паузу, потом продолжает. — Костя из аналитики говорил, что часть бюджетов уходит в непонятные проекты. Похоже, кто-то наверху жирует. Да и… кое-кто из совета хочет сместить Волкова. Или, как минимум, подставить.

Я замираю. Горло пересыхает, и я чувствую, как каждый вдох даётся с трудом. Сердце глухо стучит, как будто под водой, отдаваясь эхом в ушах. Это не просто слухи. Это реальность, которая обрушивается на меня.

— С чего ты это взял? — стараюсь звучать непринужденно.

— Я же айтишник, — усмехается Саня, его взгляд наконец поднимается и встречается с моим. В нём нет и тени лукавства, только знание и лёгкая ирония. — Я вижу, кто с кем переписывается, кто какие документы редактирует, кто что ищет в базах. Я в этой системе вижу больше, чем любой из них. И если бы я был не я… давно бы доложил наверх. Но я пока просто наблюдаю. Мне интересно, чем всё это закончится.

Я опускаю взгляд, чувствуя, как наваливается груз. Кажется, я только что увидела первую, глубокую трещину в идеально выстроенной крепости, которую я считала незыблемой.

Блин, становится так неудобно, так мерзко, что я неоткровенна с Сашей до конца. Скрываю от него, кто я на самом деле, а он доверяет мне свои секреты, делясь такой опасной информацией. Это несправедливо. И это давит.