Глава 20

Я огляделся в гардеробной Сергеева. Открыл шкаф. Поморщился. В штанах барабаном стучало сердце.

Сука…

Сердце… Я и забыл, что оно есть. Думал, когда латали после очередного ранения вынули на хер за ненадобностью. А вот. Бьётся аж дышать тяжело, как после марш-броска в полной выкладке.

И ОНА перед глазами. Язык бесстыжий, губы ненапомаженные. Такие свежие. Сочные настолько, что пересохло все во рту от жажды. Впиться бы в них до беспамятства.

Тянусь к спортивкам на полке. Да на хер мне! Меньше всего хочу ей батьку напоминать. Надо бы. Правильно это. Чтобы эти спортивки как стена между нами. А рука не поднимается. Зло захлопываю шкаф и выхожу из Игоревой комнаты, как был в трусах.

Я знаю, где спальня Киры. Я весь этот дом знаю. Собственными руками безопаску ставил. Игорь после недавнего покушения (семье он не сказал), совсем свинтил с катушек. Никому не доверяет. Лично всё заставил ручками перебрать. Я всегда знал, что учиться на все эти компьютерные хуевины он меня не просто так вынудил. Мол, ну что мне ещё в отставке делать, а это перспективно: та же безопасность, но на высшем уровне.

Открыл дверь.

Пусто. Вода не льется. Шмотки влажные на полу валяются. И сразу в голове слова ее, что прикупила бельишко для сопляка своего, а я на воображение никогда не жаловался. И следилок в ванной нет…

Торгуюсь с совестью, как будто в первый раз продал ее. Сколько уж раз договаривался. Одним больше, одним меньше. Нет больше правильного, честного Гордого. Проебана честь прикрытием взяток да помощью “по дружбе”.

Дёргаю дверь на себя — не заперто.

Дуреха ты, Кисточка. Надо было забаррикадировать ее.

Падает прямо мне в руки. Видать, прислонилась не вовремя, а тут я. Тараню ее телом внутрь, ближе к душевой, закрываю за собой дверь. Щелчок.

Ну вот ты и попалась.

Дыхалка срывается как после бега. Разворачиваю резко ее к себе спиной, прижав плотнее распластанной на голом, плоском животе лапищей.

Дрожит вся, как бывает после боя, когда шарахнуло адреналином и никак отойти не можешь. И дышит так же.

— Ты ведь научить приглашала, кажется. Не в первый раз просишь, ведь.

Ловлю ее ладонь в свою. Кладу на ее голое бедро. Сам не касаюсь. Только ее руки по ее же телу. И моя ладонь грузом сверху. Медленно веду вверх. Изгиб бедра, как первая покоренная вершина. Аппетитная грудь распирает тонкое чёрное кружево лифчика, пики сосков торчат дулами. Смертельно опасное оружие.

Наши сцепленные руки миновали уже резинку трусиков на бедре, съехали на талию. Кира вздрогнула, втянула живот, я сильнее вжал ее в себя, вынуждая скользить рукой по рёбрам до лифчика. Она заерзала, нетерпеливо, я сжал зубы, чтобы не выругаться. Мы как раз добрались до груди. Сжал ладонь, заставляя Киру своими пальцами под моей ладонью смять упругую, сочную, зовущую согрешить грудь. Развел пальцы ей, чтобы втиснуть между ними плотную горошину соска. Сильно. Она аж дернулась и зашипела, схватила второй рукой меня за бедро я тут же перехватил ее и уложил ей на живот.

И замер. Одна рука на груди, со смятым соском вторая на каменном животе. Слушаю, как дышит тяжело. Как дёргает бедрами. Ухмыляюсь.

Вот так, девочка.

Хватило бы у твоего сопляка терпения даже не коснуться?

Знаешь, как хочется? Как будто лопну сейчас.

Выдержав эту мучительную паузу, заставляю ее скользить по кружеву трусов. Порывалась сразу нырнуть под резинку, но я не дал.

Что ж ты торопливая такая?

Не зря же красивое белье покупала, давай хоть потрогаем его. Насладимся что ли… А трусы мокрые насквозь.

Наши ладони, друг на друге, будто сами уже без нас сношаются, скользят между сжатых бедер. Кира дрожит так, что и меня колотит от ее тремора. И каждый сиплый вдох лезвием по сознанию.

Чувствую, что хмелею. Я бы сам, этой вот рукой. Своей… но нет.

Мы же договорились на научить, верно?

Заставляю выпустить сосок, поддеть край кружева. Грудь тут же выпрыгивает наружу.

Хватаю воздух, как первый раз после ивл своим лёгкими вдохнул.

Мы вместе ласкаем сосок. Обводим его пальцами. Я сам даже не касаюсь ее тела нигде, кроме ладони, а уже бухой совершенно. Перед глазами плывет.

Кира дёргает руку, застывшую на трусах. Давлю сильнее не позволяя двигать ею.

Тереблю сосок ее пальцами, а сам шепчу на ухо:

— А потом мы залезем тебе в трусики и так же сделаем там, да девочка?

Он начинает тереться пахом о свою ладошку. Я заставляю ее убрать и Кира скулит, недовольно, жалобно.

Вот так.

Теперь назад дороги нет.

Наклонившись через плечо дую сверху на сосок. Дёргается, розовый кругляш вокруг покрывается мурашками. Бедра ходуном ходят. Как бритвой по нервам. Укладываю обе руки ей на живот, заставляя затихнуть.

Какая торопыжка, а?

Разве так наслаждаются чем-то вкусным? Покидал в себя наскоряк и все? Нам куда торопиться?

Поняв, что мы не продолжим, пока не станет послушной, Кира со вздохом затихает.

— Хорошая девочка.

Снова ползем обеими руками к груди, покоряем эти вершины. Цепляем соски ладонью, не останавливаясь, по ключицам к шее, по скулам. Проталкиваю в приоткрытый на выдохе рот пальчик.

Тебе же нравилось сосать? Давай. Послушно смыкает на нем губы, пока второй рукой мы снова возвращаемся к груди. Чувствую, что ее штормит совсем.

Я бы сейчас отодвинул кромку трусов да так бы толкнулся в нее влажную, согласную и готовую на все. Но мы договаривались на научить... А толку учить пользоваться агрегатом, которого не имеешь под рукой?

— Сама, — положив ее ладонь на грудь, чуть убираю давление и позволяю продемонстрировать, чему научилась. Она со стоном мнет себя. Моя ладонь мягко лежит поверх ее. И это пиздец как хорошо.

Смотреть, как она трогает себя, как сосет палец, чувствовать, как ёрзает по моему каменному стояку. Вспоминает, что нельзя, стоит чуть толкнуть ее бедрами. Замирает ненадолго, потом снова срывается и ёрзает задом.

Давлю ей пальцем на зубы, послушно раскрывает рот, заталкиваю второй.

— И так мы тоже сделаем в трусиках, да?