Глава 30

Как будто не у себя дома, честное слово! С грохочущим сердцем, нажимаю на ручку двери, пугаясь даже едва слышного скрипа. Внутри мешается надежда и страх. Скорее всего мне показалось. Не мог мой Эверест стоять за дверью. С чего бы ему? Не зря фамилию свою носит…

Дверь со щелчком открылась и я, едва образовалась тонкая щель, высунула нос проверить. А вдруг и не показалось, вдруг Демид пришёл, ко мне и… пусто.

— Какая же ты наивная дурочка, Джокер, — прошипела, ругая себя и весь тот романтический бред, что успел нарисоваться в моей голове. Кадры из сотни фильмов о любви успели промаячить пестрыми картинками и некрасиво померкли обрывками надежд. Как разорвавшаяся на самом интересном месте кинопленка. — Дурочка как есть. И чего психанула, спрашивается?

Ведь могла рассказать, что рядом с ним не могу думать о фильме. Хоть будь там тот, что выбрал он или мой любимый. Что не о фильме думаю. Почему я не могу быть с Эверестом предельно честной? Говорить то, что думаю? Озвучивать желания? Почему продолжаю играть?

Поежившись, оглянулась в поисках домашней кофточки. Мерцающий экраном ноутбука фильм, стоящий на паузе, замерший Марлоу танцующий с заказчицей… нет, сегодня я не готова смотреть, но потом, потом обязательно.

Накинув тонкую кофточку, спустилась вниз. Спать я точно не смогу пока, фильмы смотреть тоже. Все так же, крадучись, исследовала кинозал, поняв, что Эверест тоже бросил эту идею. На кухне его не было, значит, собрался спать?

Покусав губу, я поднялась к гостевой и тихонько открыла дверь.

Кто бы сомневался, что этот, вечно находящийся на стреме мужчина, заметит мое вторжение. Ух, а взгляд какой, грозовой.

— Вы же не думаете, Демид Александрович, что приятный вечер — это просидеть в одиночестве в комнате, которую я вижу каждый день? Не волнуйтесь, приставать не буду, в некотором роде. Но для меня приятный вечер, — я переступила с ноги на ногу, пожалев, что уже успела переодеться в пижаму. Кто ж правду-матку выдает почти голышом? Тут бы в броню из свитера и джинсов заковаться… — для меня приятный вечер, это время с вами. Можно мне?

Скользит по мне взглядом, как наждачной сдирает кожу. Цепляется за смешную пижаму. Совсем не взрослую, совершенно неподходящую для... Ни для чего кроме сна.

— А как будто с плюшевым мишкой под одеялом, я разве похож? На мишку? — снова эти насмешливые нотки, но стоит только глянуть на дверь, как Эверест сковывает мое запястье железной хваткой.

— Ты же не думаешь, Кисточка, что я тебя теперь отпущу? — тихий голос вибрирует угрозой, но я слышу совсем другие обещания. И в голове совсем другие картинки. Руки на моих руках... Шепот на моей шее…

— Ну, расскажи мне, что входит в твой приятный вечер в моей компании? Раз уж кино и настолки, очевидно, не наш вариант. — А сам, ослабив хватку, очерчивает, едва касаясь рисунок моих вен.

Веду неуверенно плечом, концентрируясь на ощущениях. Я тоже хочу.

Хочу не только получать, впитывать, хочу чтоб и он наполнился мной. Подхожу ближе, остановившись между его широко расставленных ног. Ладонь, ероша волосы, ложится на коротко стриженный затылок. Прохожусь по ежистым, колючим волоскам и с каким-то диким, изощрённым удовлетворением выдыхаю, прикрыв глаза. Чистый кайф вот так его ощущать на кончиках пальцев.

Моя ладонь, не ощутив сопротивления, проходится по шее Эвереста, огладив плечо, вновь тяну ее вверх, очертив жесткий подбородок, касаюсь виска. Я глажу сначала бровь, потом слегка искривленную линию носа.

— Расскажи мне сказку, Эверест, — прошу его тихо.

— Так меня ещё не называли. — Усмехается. Жар дыхания опаляет мне пальцы, глубокий, тихий голос бежит по телу, впитывается в кожу, смешивается с кровью и горит внутри. Не останавливает. Ни привычными властными, резкими жестами. Ни обидными словами. — Ты же знаешь, что взрослые сказки страшные и никогда со счастливым концом?

— Приятно быть хоть в чем-то первой, — губы растягиваются в довольную улыбку. — Я вас, Демид Александрович, так давно прозвала... мой Эверест. Не только вам кисточками разбрасываться. — Касаюсь его смелее. Провожу пальцами по векам, когда он закрывает глаза, спускаюсь к губам и пальцы внезапно дрожат так, словно их электрическими разрядами пронизывает. Прикусив губу, решившись, очерчиваю верхнюю, следом за ней веду по нижней.

— Только от сказочника зависит, какой будет финал, Эверест. И даже самая страшная сказка может получить свой хеппи-энд. Но я хочу послушать твою. Даже если она разобьет мне сердце.

— Твой? — дёргает бровью. Взгляд такой странный. Как будто совсем по-новому на меня смотрит. Как бы хотелось узнать, что там у него в голове. О чем эта страшная, дикая смесь в радужке. — И какой был план? Взобраться или покорить?

Его рука медленно поднимается вдоль моей.

Эверест всегда казался скалой. Жёстким, каменным, грубым. Но его прикосновения совсем другие. Даже Козырь, точно в меня влюбленный, никогда не делал этого так… это даже не нежность. Мимолетные касания только сильнее дразнят, подчёркивая голод. Бретелька топа, поддетая его мизинцем, щекоча плечо сползает вниз, а пальцы, перешагнув преграду ползут дальше по шее, сплетаются с волосами, проникают под основание не тугой косы, которую я заплела на ночь.

— В моей сказке все просто. Серый волк встретил в лесу любопытную красную шапочку, — Он склоняется ниже, продолжает удерживать ладонью затылок, — пробрался в дом ее бабушки, чтобы сожрать такую вкусную девочку. — Наши губы уже так близко, что я наконец чувствую его дыхание на лице. Глубокое, тяжёлое. — А потом ему вспорят брюхо. И у всех будет Хэппи энд. Кроме волка. — Он усмехается и жадно хватает мои губы, одним резким рывком вжав меня в стену.