Глава 33

Пока Кисточка собиралась, я все вертел в голове ее тот вопрос: А если я залечу?

И как-то само собой вспомнилось.

Хотя и не забывалось никогда. Забудешь тут…

Вспомнил, с чего все началось. Блядство мое. Брак поплыл к чертям… и жизнь туда же. Следом. Под откос.

*Больше 15 лет назад*

— Таня, да перестань ты плакать! — Я с трудом оторвал от своей груди зареванную жену. — Живой же. Ну ты чего. Даже почти здоров вот.

Бочину все ещё иногда жгло резкой болью, но ткань срослась и не кровила. Так, остаточное.

— Тебя два месяца не было! Я звонила везде, — Таня всхлипнула, — писала… мне сказали сначала без вести пропал. А потом… потом… — она зажала зубами палец и отчаянно замотала головой.

Я вздохнул и снова притянул к груди ее темную голову. Красивая какая. Пахнет от нее так. Домом. Покоем и счастьем.

— Ну хватит, Тань. Я ж обещал, что вернусь.

— Мне сказали, что вас, всех кто с тобой там… что вас накрыло взрывом и…

Я обхватил ее лицо ладонями и стал губами собирать слезы.

— Ну прости, Тань. Я б если мог, думаешь, не сообщил?

— Как так вышло, Демид? — Она вывернулась и отерла глаза рукавом. — Мне даже медаль выписали на твое имя. На память. На черта мне та медаль без тебя…

Глаза снова наполнились слезами. Я бы вот сам себя задушил прямо там, за те ее слезы. За горючее ее горе и все то, что принес ей в жизнь. Мне хотелось обцеловать ее всю с ног до головы, извиняясь за все вот это, но я не мог.

Должен был сначала правду ей. Горчила она, забивала все. И вроде не вовремя. А когда вовремя будет? Никогда? Не хочу я всю жизнь врать.

— Я изменил тебе, Таня.

Слова застряли в глотке, царапая как ангина. Болючие, сука, как будто мне трахею ими изнутри прорвало.

Я отвел взгляд.

— В смысле?

Ну что значит, в смысле, Танька. Ну какое в смысле?

А у нее губы дрожат и во мне все дрожит внутри.

— У меня была там женщина.

Она кивнула. Стала ходить туда-сюда по нашей небольшой прихожке. Мы ж так и стояли у дверей, как я зашёл. Сумку только кинул на пол и все.

— Женщина… какая женщина, Гордый?

— Она подобрала меня и выходила. Прятала у себя в домишке…

— А ты за постой натурой, да?

Так резанули ее слова! Не передать. Но я смолчал. Виноват же. Правда, виноват.

— Таня не надо…

— Что не надо, Гордый?! — она подошла и ударила меня кулаком в грудь. — Значит, пока я тут оплакивала то тебя, то нашего нерожденного ребенка ты там на хер местных баб насаживал?! — заплаканные глаза Татьяны вспыхнули яростью.

— Какого ребенка, Тань? — я схватил ее руки, вглядываясь в лицо.

— Такого Гордый! Которого ты убил! Ты, ясно?! Скинула я ребенка. Твоими стараниями! Пока ты там бабу жарил чужую.

Я разжал пальцы. Слова ее бились в оглушающую пустоту.

Ребенок.

У нас был ребенок.

Я, сука, даже не знал…

Внутри вспыхнуло что-то и осело тут же ноющей, тупой болью.

Я смотрел в лицо жены и не знал что сказать. И что сделать впервые в жизни не знал. Как безоружный, голый перед танком.

А ее глаза как дула.

Да если б у меня в тот момент было оружие при себе, я б то дуло проглотил и курок спустил так тошно было от новостей ее, от взгляда этого и от себя самого тоже.

— Прости.

Я покачал головой. Как тупо звучит. Прости…

Что ей от моего прости? Что бы я не сказал сейчас. Кому из нас меньше тошно будет? Я опустил взгляд на Танькин живот.

Где-то там начинал свою жизнь мой ребенок. А я его даже не увижу.

И пока я где-то там боролся с невидимым злом, моя жена одна тут боролась за его жизнь. Может, будь я рядом не проиграла бы эту битву?

— Простить? — тихо прошептала она. Потерянная, разбитая, поломанная. Этими вот руками.

Мне, сука, хотелось на коленях перед ней ползать и руки целовать, вымаливая прощение, но я только кивнул, развернулся и вышел за двери.

Тихонько прикрыл, слушая как щелкнул замок. И как рыдает по ту сторону моя Татьяна. Наверное, надо было вернуться. Но я не мог. Смотреть не мог на нее. Видел в ее глазах столько всего, что боялся сам себя удушу.

Я вернулся в часть и попросил командира выписать мне новую командировку.

— Какая командировка, Гордый?! Ты ж только с того света. Мы тебя уж отпеть успели.

Я даже не смотрел на него. Только в окно. В тяжёлое осеннее небо. Серое. Заплаканное, как глаза Татьяны.

— Очень надо, товарищ командир.

Даже голос свой не узнавал.

— Гордый? Что у тебя там?

Я только плечом дёрнул.

— Друзья у меня там, товарищ командир. Жизнями рискуют. Отправьте сегодня же.

— Ты сдурел что ли?

— Не отправите вы, найдутся более сговорчивее, — пообещал я, впервые взглянув в его суровое, разбитое пополам шрамом лицо. Он, видать, прочёл что-то в моих глазах и кивнул.

— Ну ты хоть ночь-то дома переночуй, Демид. Жена, небось, на седьмом небе.

— Никак нет, товарищ командир. Прошу выделить в части койку на постой, а завтра первым же поездом.