Глава 35

— Даже не поцелуешь?

Смотрю на нее, как будто на другом языке вещает, а я не бельмеса. Зачем, спрашивается, ковыряет с порога?

Мы как приехали, я выгрузил жрачку и пошел в комнату переодеться.

— Чего у тебя джинсы в грязи?

Раздеваюсь, а Танька смотрит так пристально, как будто радар у нее встроен. Особая у них, видеть, чуйка есть на кобелизм.

— Завязли в луже. Пришлось толкать.

А раньше не любил врать. Ради той правды и разрушил все, что у нас было. Может, тогда и понял, что правда никому на хер не упала. Только, сука, всем от нее болючее.

Танька щурится, садится на кровать.

И смотрит.

Как будто для нее стриптиз устроил.

Быстро скидываю вещи. Противно от ее глаз по коже. Хочется помыться больше, чем от грязевой жижи.

— Ты мне обещал выходные полные любви, Демид. Я только потому и согласилась ехать.

Сука, я же хотел по-доброму! Нет, надо напроситься, да?

Зло скинул штаны, стянул трусы и лег на кровать:

— Люби.

А сам смотрю в потолок и тошно.

Хер как труп недельной давности. Не то что признаки жизни не подаёт. Обескровлен.

— Что, вот так? — Татьяна скользит по мне взглядом. — Сама?

— Предлагаешь подругу позвать?

Подскакивает.

Разозлилась, да?

Так сама ж начала. Я не просил.

— Передумала? — смотрю на нее насмешливо, а сам думаю, что Кисточке второго по приглашения не потребовалось. По первому была готова и рада. И глаза горели. Как будто ей лучше подарка в жизни не делал никто.

И у меня от этого ее взгляда и решимости внутри все горело. А сейчас Антарктида.

Хер его знает, что за цирк.

— Кина не будет, да? — Так и тянет одеться, взять ключи и уехать к чертям отсюда. От всех этих рож. Задолбали в конец.

Татьяна дёргается от моей насмешки, кривится.

— Козлина ты, Гордый. Я не реаниматолог, — кивает насмешливо на обвисший хер, а мне так смешно, бля, что ржу в голос.

Татьяна смотрит на меня как на психа.

Не скажешь же ей, что Кирюха подышала пару раз в пупок и все — можно дрова колоть.

— Я же уже тысячу раз тебе предлагал, Татьяна. Развод — и никаких мучений со мной, козлом. Ни детей у нас, ни интересов общих. Чего мы вот это все? Нервы друг другу на кулак наматывать?

На ней костюм спортивный. Теплый такой, внутри с начесом. Фигурка ладная. Для ее возраста загляденье просто. Не удивительно, что желающих понадкусывать столько. А я в другой, бля, очереди. На выход. Давно было пора.

— Весь смак выел, а огрызок пустой, без семечек, решил в мусорку, да, Гордый? — губы ее ломает едкой, горькой усмешкой. Разъедает меня ядом изнутри. Сколько лет дёргает за эту ниточку. Виноват, сука. Знаю. Что теперь? Удавиться?

— Так и ты сливки сняла, Тань. Одни ошмётки да вторсырьё остались, — демонстративно телепаю туда-сюда вялым хером. Противно шлёпает по ляжкам и животу.

Шмяк. Шмяк.

Танька смотрит с отвращением. Морщится. Перепрыгивает взглядом на живот. Два шрама через всю бочину. Один над грудью. Конструктор Лего — не человек.

— Да вот, я-то и не выкидываю. Как медведя с оторванной лапой из детского стишка. Куда тебя такого? Не на помойку же. Помойся иди. Любить хоть чистого.

Задеть меня хотела, а мне опять смешно.

Так смешно, что не могу остановиться. Надо, а не могу.

— Ты ненормальный совсем.

— Ага. Совсем.

Со вчерашней ночи так вообще. Остатки нормальности проебал.

И, мать ее, ни капли не жалею.

Закрываю глаза, а перед глазами счастливое, улыбающееся лицо. И так тепло внутри от этой улыбки. Я ведь ей что хорошего сделал? В луже плескаться повел. В грязи вывалял. И метафорически и натурально. А она мне руки целовать готова. Дурочка.

— Иди, помоги там, внизу, с готовкой. Отмоюсь – спущусь.

Хоть одним глазом посмотрю на чужое счастье.

Как, бля, не убить Козыря за эти выходные вот загадка века!

Как подумаю, что пальцем Кирюху тронет, мысленно руку ему готов по локоть топором оттяпать. На живую прямо.