Глава 41

— Тань, я… — поднимает глаза от тарелки. Мы редко когда, вот так вместе, ужинали теперь. Ещё реже, чем раньше. А если и бывало, то больше молчали. Как чужие совсем. — Я на развод подал.

Сморгнула. Кивнула и так же молча продолжила есть.

Бесит, сука, не могу.

— Слышишь? — откладываю вилку, смотрю на нее и не пойму что меня так вымораживает. Что абсолютно равнодушна к новости или молчание.

— Слышу.

И все, бля.

Слышу.

И что?!

— Ничего мне не скажешь?

Тоже откладывает вилку. Смотрит на меня, как Богородица с икон, всепрощающе безмятежно. И молчит. Часы тикают, как колокола бьют в поминальный день на вечерню. Я не замечал этого тиканья уже лет десять. И вдруг.

— Это закономерно, Демид. Думаешь, я не заметила, что у тебя кто-то есть? — и улыбается, главное. Тепло так. И грустно.

Вскакиваю со стула, как кипятком облитый.

— У меня давно кто-то есть, Татьяна.

Смотрит на меня бешеного, сидит спокойная, как в штиль. Качает головой:

— До этого у тебя был перепих. Теперь – есть кто-то для души. Я ж давно тебя знаю, Демид. — встаёт, кладет руку на плечо, а меня аж передергивает. Улыбается, кивает в подтверждение своих слов. Доказанная теорема, мать ее. — Ты ж светишься весь изнутри как мальчишка. Как тогда, в наши первые годы. — Голос ее теплеет. Там, в тех годах, мы счастливы и пьяны друг другом. И она греется в этих воспоминаниях, как на солнышке. А мне они как пятна грязи на чистую рубаху. — Ребячество это твое, лёгкость, какой я не видела сотню лет. Знаешь, Демид… я бы хотела на нее хоть глазком.

Дёргаю плечом избавляясь от руки. Пудовой гирей давит. Совесть, видать.

— Мазохиста ты, Таня?

— Хочу понять, что ж она тебе такого дала, что я не могу. Не в сексе ж дело. Тут другое что-то.

Моя теперь очередь молчать. Я ведь думал сам об этом. Много думал.

— Я с ней живой, Таня. Смотрю в ее глаза и вижу себя другим. Прежним как будто. А у тебя в глазах все мои грехи как кинолента.

Татьяна кивает. Начинает убирать со стола. Без психов. Буднично, как делала каждый раз.

— Так ведь ты первый эту кашу заварил, Гордый.

— А ты не простила, — сажусь снова на стул, такая усталость хоть в гроб ложись. И прошлое гвоздями в крышку.

Танька включает воду, скидывает в мусорную корзину остатки ужина с наших тарелок. Все в одну кучу. Как будто наши жизни туда выбрасывает. Все, что было у нас. И хорошее, и плохое.

— Я-то как раз простила тебя. Давно простила.

— Отомстила и забыла, да? — снова подрываюсь. Дышать нечем. Грудину дерет. Вздымается как меха. И давит внутри, сука.

Танька оборачивается, опирается задом на раковину:

— Это ты мне простить не можешь. Думаешь, я не понимаю, откуда все? Ты как узнал, совсем другой стал. Изменился сразу. И прикасаешься ко мне как через силу. И смотришь, как будто мимо. Ты слишком гордый, чтобы делиться. Что положено министру, да, Демид?

За её спиной вода хлещет из крана. И так по нервам бьёт:

— Воду закрой, Тань.

Усмехается. Послушно затягивает вентиль. А как будто удавку мне на шее.

— Я все понимаю, Демид. Знала, что так будет. С самого начала знала. Ты не тот мужчина, который будет делить свою женщину. — Татьяна принялась вытирать руки полотенцем, как будто оттиралась от моего взгляда. — Не тот, кто станет ее унижать, не тот, кто будет вот так... Пока была твоей женщиной, я была как за каменной стеной. А потом просто перестала ей быть. В твоей голове. Давно уж. Так что развод это просто формальность.

Аккуратно расправив намокшее полотенце, Татьяна развесила его на ручке духовки.

— Тогда что ж ты не ушла от меня раз знала?!

И такая злость внутри, сука. Вроде как на нее, но знаю, что на себя.

— А ты не понимаешь, Гордый? Люблю я тебя, дурака. Мне все казалось перебесишься. Надеялась, ждала, терпела и молчала... Все мы дурочки, когда дело касается мужика.

Это ее обреченное, искренне “люблю” как ножом по горлу. Потому что я ее уже не люблю. Потому что все правда. И от того, что Танька так меня разложила вдвойне тошно. Я-то себе думал, а она вон — как свои пять пальцев, насквозь видит.

Хочется подхватить стул и в стену. Сжимаю пальцы на спинке. Трещит. Танька переводит взгляд. Накрывает мою руку своей ладонью. Мягко так.

— Не надо, Демид. Знаешь, я тебе благодарна даже. Что освободил. Я бы сама не ушла никогда. Не смогла бы. Все умом понимаю, но…. — голос впервые за нашу беседу срывается. — А так поплачу, пожалею себя и, может, наконец, научусь жить ради себя, а не ради тебя.

Тоже накрываю ее ладонь своей.

Бог, если ты есть, как же ты допустил-то, а?

— Жалеешь, что меня встретила, небось.

Кусает губы, мотает головой.

— Сначала жалела. Прокляла тот день тыщу раз. А потом… — всхлипывает и мне впервые за долгие годы больно от ее слез. Физически, сука, больно. — Но я ведь благодаря тебе стала тем, кто я есть. Сильной, самостоятельной. Научилась жить сама, без опеки мамки. Ты много мне дал. И я решила, для себя, что если буду думать о том плохом, что ты мне сделал, то сгорю в этом пожарище. А если о хорошем… вроде и не так обидно. Мы жили, радовались, любили. И я была счастлива. А как вышло… никто ведь не застрахован, да?

Наклонившись, целую ее в макушку:

— Найди себе кого-то, Тань. Кого-то, кто будет тебя такую ценить.

— Может и найду.

Выпутываю руки. Не удерживает. Это, что ли точка?

— Гордый? Не просри ее тоже? Ты ж ее любишь вон. Я ж вижу. Но любовь твоя кусачая. Как голодный волк.