Глава 10

Мы вернулись к гостям, оба старательно делая вид, что ничего не случилось.

Глаза сами нашли Козырева и Сергееву пигалицу. Этот времени даром не терял, гитарку откуда-то надыбал. Я тоже когда-то такой был. Песни жене орал под окном студобщаги. Часто, правда, очень фальшивым, нетрезвым голосом.

Теперь вот, даже инструмента дома давно не имею. Оставил кому-то из сослуживцев, когда увольнялся в запас. Ему там нужнее моего. Бывает, только этим и спасались ведь. Когда вернулись, половину бойцов, как языком слизало. И так выть хочется.

А нельзя. Ты ж мужик. Нельзя выть.

Вот тогда в ход и идут струнные да ударные. Это на гражданке богохульство на похоронах музыку играть. А там… там производственная необходимость, чтоб кукухой не слететь.

Аккуратно снимаю с предплечья ладошку жены:

— Я отойду, Тань.

Какой черт меня дернул?!

Ностальгия что ли заела по юности?

Страшно сказать, но я как будто там, под пулями живее был, чем здесь, как сыр в маслице. Правильно комбат говорил: адреналиновая игла. На всю жизнь теперь. Как больной ходишь, маешься и вечно как будто все в серых тонах, как на сбавленных оборотах живешь.

— Ну как, салага, одолжи инструмент.

Козырь поднимает на меня вопросительный взгляд. Удивленный, как будто мой образ взрослого дядьки вообще у него в голове не вяжется. Ни с музыкой, ни с бандуркой его. Хотя, врать не буду. Гитарка хорошая. У меня такого инструмента никогда не было. Так… Ленинградский завод. Та, которой убить можно, если ударным способом применять.

Сажусь рядом на краешек бордюра, ногу закидываю, чтобы держать удобнее. Сколько времени прошло, а пальцы помнят. Подстраиваю под себя чуток. Чувствую, не глядя, как оба, и малец козыря и Игорева девка меня жрут глазами. Ждут что ли? И Танька смотрит. Грустно так. Я ей когда последний раз брынчал? А тут вдруг… Голос не слушается. Хриплый стал, ну точно как у старика. Завожу старенькую песню. В наше время популярно было. Про гранитный камушек в груди. Очень в тему, между прочим.

И вроде смотрю на Таньку и она на меня смотрит, а плечо жжет другой, не ее взгляд. Так и тянет глянуть. Хер знает, как будто накинули на шею веревку и невидимая сила ведет, как козла на убой, туда голову свернуть.

Глушу струны ребром ладони на половине аккорда, встаю, протягиваю инструмент Козырю.

— Возвращаю инструмент твой, — пацан перехватывает гриф, но я удерживаю его крепко, — и запомни. Гитару, как женщину в долг не дают. Одолжишь разок и все — уже, считай, потерял. Дружеский тебе совет от старшего.

Я подмигнул ему, хамски, как деды желторотым, когда контакты доступных девочек сдают перед дембелем и разжал пальцы.

Пока шел к Таньке спину жгло пулеметным огнем.

— Что на тебя нашло, Гордый? — Татьяна смотрит с прищуром. И не могу понять, чего в ее взгляде больше: тоски или подозрений.

— Так… молодость вспомнил.

— Хмм, — протянул Козырь, задумчиво накидывая на гитару чехол. В этом наше желание совпадало. После ТОГО голоса, не хотелось чтоб Макс пел снова. Интересно, о ком ты пел, Эверест? О себе предупреждал или на Козыря намекал... а может, от балды вовсе. Что ему...

— Сколько раз собирались у нас на шашлыки, Гордый не пел никогда, — резонно заметил Макс. — А у вас?

— А у нас в квартире газ, — фыркнула раздраженно, наблюдая, как Демид, мягко прикоснувшись к локтю жены, кивнул в сторону дома... Они перебрасывались словами, Татьяна согласно кивала, а у меня перед глазами стояли ее зацелованные губы и горящий, возбужденный взгляд. Сколько себя помню, никогда такого не видела. Не вечер, а сплошные открытия!

— Макс, дорогой, — к нам подошла Инга, — ну что вы по углам прячетесь? Еще и гитару приволок, ну не время же, м?

— Мам, для искренности и настоящего меня всегда оно есть, не ты ли говорила?

— Я, но… там Вадим Маркович приехал, хотел тебя увидеть и поговорить...

— Давай сюда, — заметив, как Эверест скрылся в дверях пустующего особняка, я потянула за ручки чехла, — отнесу к тебе в комнату, заодно и в уборную загляну.

— О, спасибо, Кира, — просияла Козырева маман. А мы, пока, к Вадиму, да?

Зачем меня черт понес сюда не знаю. Оставив гитару у стенки, я, сняв туфли, как воришка стала бродить по дому. В уборных Эвереста не было, значит, оставалась кухня. Зачем ушел, если напитков на столах полно? И зачем я его вообще ищу?! Нормального, логического ответа не было. Внутри клокотало жерло вулкана из едва оформленных, смутных желаний. Дать им название было страшно, потому что... если даже в голове все назвать своими именами... это значит только одно — я спятила.

Он действительно был на кухне. Стоял у гладкого, натертого до блеска кухонного островка, что-то скроллил в телефоне. Хоть сейчас фоткай для глянца... Идеальный кобель в идеальном, люксовом оформлении. Начиная от внешнего вида, заканчивая антуражиком. Кухня у Козыревых была идеальная. Складывалось впечатление, что на ней никогда не готовили. И Эверест, в своем идеально сидящем, дизайнерском костюме выглядел здесь настолько гармонично, что аж тошно было!

— Отлично выглядите! — В ответ он поднял взгляд, обернулся и посмотрел так, словно мне между глаз приставили винтовку и на секунду задумались, стрелять или нет. — А что, всех эскортниц разобрали, что вы, вдруг, по старинке, с женой решили прийти?

Я понимаю, что меня заносит, и он вполне может послать меня на хуй... но... в то же время, на каком-то животном уровне осознаю: так мой Эверест не сделает. И все равно, когда он делает шаг в мою сторону я невольно отступаю, ещё и ёще, пока не упираюсь лопатками и затылком в стену. Тупик. Коротко остриженные ногти скребут дизайнерскую штукатурку, отступать мне некуда.

Да и не хочется, если честно.

Внезапно улыбаюсь, потому что внутри, безымянный вулкан что клокотал все это время, разливается адреналином и возбуждением. Его аромат, его взгляд, колючий, убийственный будит во мне зарвавшуюся нахалку. Не стесняясь, как тарошный шут, выдаю ему в лицо все, что думаю:

— Демид Александрович, а вы вот тот совет, про гитару, на опыте своем выдали, да? Что женщину в долг и все такое, это вы, так сказать успели прочувствовать?

Огромная, крепкая ладонь ложится на мои щеки, пальцы сдавливают их так, что губы и правда складываются свистком.

Ему очень не понравилось сказанное. Я знаю его с детства, много лет наблюдала украдкой и неплохо научилась считывать даже малейшую смену эмоций. Даже тогда, когда он намеренно делает рожу кирпичом и корчит каменную статую без сердца. Но сейчас... сейчас он не скрывает, что злится. Очень. Если бы мог — отходил бы по заднице прямо здесь, не отходя от кассы и... я дурею, шалею от того, что мне удается дразнить этого мужика. Что я его... цепляю?

Мы тараним друг друга взглядами и я ловлю предвкушающую щекотку где-то в районе пупка.

— Нравится напрашиваться на неприятности?

— Скоее дегать тигфа за уфы, — пытаюсь выдать смятыми губами. Он роняет на них взгляд и неожиданно ведет по нижней большим пальцем.

А я... не придумываю ничего лучше, чем плотного обхватить его губами, облизывая подушечку языком, как чертов чупа-чупс.