Глава 10

Ярвин резко открыл глаза. Он проснулся, как от толчка, и сразу сел. Рука сама потянулась к кинжалу, который лежал под подушкой. Но в тихой комнате слышалось только ровное дыхание Эйслинг, и больше ничего.

В полутьме светились красные угли в камине. Они подмигивали и тут же вспыхивали коротким пламенем, а потом тухли, бросая снопы искр. Из-за этого танца огня сначала не удавалось сосредоточиться и осмотреть комнату целиком, а когда Ярвин понял, что никого нет, с досадой подумал: «Дело дрянь», – и рухнул обратно на кровать.

В прошлый раз он так резко проснулся, когда к нему заглянула Мирта. В тот день они чуть не прозевали нападение на свои шатры, но все обошлось, потому что их яргана разбудила хранительница. А что случилось сейчас?

От присутствия Мирты по коже будто скользили тяжелые капли воды. Близость даже одного бога всегда давала о себе знать, но другие люди этого не замечали. Только Ярвин как полоумный вскакивал, чувствуя хранителя, который решил подойти ближе.

Он еще раз осмотрел комнату, не вставая с постели. Никого. Значит, придется подняться, проверить город, обойти улицы и стены, потом поговорить с людьми… По всему выходило, его ждал поганый день.

Рядом пошевелилась Эйслинг и сонно заморгала.

– Доброе утро, – сказала она.

– И тебе, принцесса.

Ее гладкое плечо, выглядывающее из-под тяжелого одеяла, чуть приподнялось от вздоха. Ярвину сразу захотелось провести рукой по нежной коже, а ткань спустить еще ниже. Хорошо бы вот так отвлечься от мыслей и давящей ауры хранителей. Уговаривать себя не пришлось, сонная Эйслинг в одно мгновение завладела вниманием. Его принцесса была слишком хороша ранним утром.

Ярвин дотянулся до ее губ и поцеловал. Ее ленивый ответ что-то всколыхнул в груди. Сердце забилось, как тысячи барабанов. Столько зим позади, а припомнить, чтобы хоть раз в жизни ему так нравились поцелуи, он не мог.

Насладиться моментом мешало только незримое присутствие Мирты.

– Утро, а ты снова со мной, – сказал Ярвин.

– Тут нет отдельных комнат, извини, – пробормотала Эйслинг. – Это не замок. Здесь можно спать только вместе.

– Мне это нравится. Помнишь, я говорил – никаких отдельных комнат.

– Кажется. Тогда почему ты удивляешься? – Эйслинг посмотрела на него уже увереннее.

– После первой ночи ты сбежала за холмы, после ночи в Хилне спала неизвестно где… Кстати, где?

– В кабинете Корна, – созналась она.

– Больше так не делай… До прошлой ночи я думал, что на тебя тоже действует моя сила и ты, как другие, бежишь от нее. Но, похоже, это не так.

– Сила… Вот в чем дело. О тебе ходят слухи, будто ты так страшен, что девушки убегают, не дождавшись рассвета.

Ярвин усмехнулся. Его люди не распускали слухов. Они-то точно знали, почему девушки не выдерживают до утра. А ресляндцы мастера услышать одно, а подумать о другом.

– Так почему ты убегала? Боялась?

– После первой ночи сама не знаю… – Подумав, она добавила: – Наверное, надеялась сбежать, хотя знала о браслетах, но почему-то не могла сидеть на месте.

– Ночью было так плохо?

– Я не помню. Ты же дал мне дурман. – Эйслинг посмотрела ему в глаза. – А в Хилне я говорила с Корном. Хотела узнать, встречал ли он что-то о наших браслетах. Быть привязанными неудобно, согласись. А у Корна много книг и свитков. Сюда он нес все, что мог найти и спрятать от дракона. У него даже есть несколько книг, которых не найти у короля… Но о браслетах там ничего нет.

– Ты все еще хочешь убежать?

Она осторожно подняла руку и дотронулась до его щеки.

– Уже нет.

Он ее поцеловал и снова услышал громкий стук своего сердца.

Его пьянила мягкость губ, податливость ее тела и неторопливость движений, но еще больше – затуманенные глаза Эйслинг. Заглянуть в них и не продолжить – преступление. Ярвин целовал ее теплую кожу, вдыхал аромат лета и терял голову. Он забыл даже о присутствии Мирты. И если бы вдруг кто-то сказал, что на горизонте дым, послал бы дорогой душ. Ярвин не мог остановиться, когда чувствовал, как Эйслинг отвечает. И целовал до умопомрачения. Он взял ее рывком и забылся от сладкого стона. А когда Эйслинг произнесла его имя с мягким ресляндским выговором, совсем потерял голову.

Казалось бы, после такого начала день должен радовать. Но нет! Как Ярвин и думал, хранительница от него чего-то ждала. Сама Мирта пропала, но тянущее чувство внутри осталось. Крепло ощущение, что нужно поторопиться. Поэтому пришлось оставить Эйслинг, поднять Корна, всех своих и идти к стене.

Они работали целый день, но Ярвина все равно не отпускало чувство, будто он опаздывает. Уже был вечер, когда он перестал подгонять воинов и скакать по городу, проверяя стены и подступы. Только все было не то. Даже уважение, мелькавшее в глазах ресляндцев, никак не улучшало настроения. Наоборот, внутри с приближением ночи будто скребло когтями.

Уна нашла Ярвина поздним вечером у приоткрытых ворот, когда он рассматривал ближайшие темные холмы.

– Что с тобой? – спросила сестра.

– Чувствую, что-то грядет.

– Хранители?

– Как всегда, – отозвался он. Ярвин повернул обратно в город и не спеша пошел по широкой улице. – Стену залатали, дозорных выставили, а все равно в груди давит… Еще одну атаку дикарей сейчас мы не выдержим.

Уна тихо шла рядом и долго молчала.

– Твои земли теперь огромны, это предчувствие может быть никак не связано с Хилном. Нас второй день нет в замке, и никто не знает, что там происходит.

Ярвина будто кольнуло, но тут же отпустило. Знать бы, что это?

– Или это может быть связано не с местом, а с человеком… С твоей женой?

– Как давно ты видела Эйслинг? – тут же спросил ее Ярвин.

– Недавно. Она говорила с Корном. Она целый день с ним, и он этому рад.

– Как вижу, тебе и Корн не нравится.

– Он честный человек и хороший воин, – спокойно ответила Уна. – Но говорят, он влюблен в Эйслинг… Хотя стража Хилна в целом ее боготворит, так что все может быть не так, как кажется.

Ярвин не смог сдержать довольной улыбки. Отчего-то такое поклонение его жене вызывало гордость.

– Ты улыбаешься. – Уна шла и смотрела на него, чуть склонив голову к плечу.

– Сколько там человек в страже? Больше двадцати! А сколько девушек могут влюбить в себя больше двадцати мужчин сразу?.. Есть чему улыбнуться.

– Особенно если вспомнить, какой у твоей ресляндки длинный нос, – с усмешкой заметила Уна. А Ярвин только пожал плечами. Нормальный нос. – Брат, она платила стражникам золотом. Просто подумай. Они любят не ее, а золото, которое она им давала.

– Нет, Уна, они любят именно ее. За то, что не бросила город, не стала жертвой, а оказалась сильнее всех и сделала их жизнь другой. Как бы ты ни думала, а эту землю и людей Эйслинг считает своими и заботится.

Он не стал добавлять, что принцесса решилась жить с ним отчасти потому, что не хотела оставлять свой край каким-то варварам. Эта мысль пришла совсем недавно, но она показалась верной.

Сестра заступила ему дорогу и серьезно посмотрела в глаза. Сейчас на ее лице не было ни ухмылки, ни злости, только еле заметное беспокойство.

– Не влюбляйся в ресляндку, – сказала она. – Это ничем хорошим не кончится. Ты должен быть верен своему народу, а если влюбишься, то твоими мыслями завладеет она. И она станет решать, что лучше для твоей земли.

– Ты опять за свое…

– Ярвин, они другие. У ресляндцев в головах не то же самое, что у нас. Мы порой наивны и слишком легковерны, идем с открытым сердцем. А они не умеют открывать сердца. Возможно, потому что у них его нет.

Уна испытующе смотрела на Ярвина и действительно казалась обеспокоенной.

– И не забывай: Эйслинг – дочь Хитрого Льва. Таким людям не нужны сердца, им нужно золото, им важна выгода. Ты помнишь, что Дайра разрешил остаться в деревнях Ресляндии только кузнецам и плотникам? Наш остров исчез, люди гибли, женщины и дети болели, а он разрешил остаться только мастерам. Ты помнишь, как мы убегали от его дозоров, как за нами гнались его воины? Он пригласил к себе наших лучших людей, а про остальных умолчал, и нас любой прохожий принимал за угрозу. Это с его подачи мы стали в глазах ресляндцев дикарями… Твоя жена – дочь того человека, который разделил наш народ на хороших и плохих, как они говорят, «варваров».

Его сестра умела напомнить о худшем, чтобы подкрепить свои слова. Ярвин лучше Уны помнил дни скитаний и гнев отца – он уже тогда всегда был при нем как единственный сын и наследник силы. Это было тяжелое время.

Но обида на Дайру давно прошла. Как бы ни было больно, Ярвин его понимал, хоть и ненавидел. Он знал, что для процветания земель не нужны старики и тем более воины, преданные чужой стране и другим богам, а вот мастера пригодятся.

– Не беспокойся обо мне. – Ярвин положил руку на плечо Уны. – Я знаю, кому можно доверять, а кому нет.

– Надеюсь, Мирта тебя убережет, – ответила на это сестра. – Сам ты точно не разберешься.

– Слишком туп?

– Нет, просто ты влюбляешься в любую девушку, которая может пробыть с тобой до утра!

«Теперь понятно!» – подумал Ярвин, сложил руки на груди и посмотрел на сестру в упор. Ему и так несладко от того, что хранители давят, а тут еще она. А Уна не выдержала и выкрикнула:

– Ты целую зиму не мог спокойно смотреть на Тиру! Все ждал, когда она снова к тебе придет, и это после одной ночи.

– Уна, я только пережил свою семнадцатую зиму. Конечно, я тогда влюбился!

Кто бы на его месте не влюбился. Тира была красивой и могла находиться рядом с ним часами, в то время как другие шарахались. Сейчас Ярвин хорошо понимал, что был очень молод, а тогда, да, страдал. Но Тира ушла, и все жили дальше. Намного позже она еще приходила в его шатер в дни побед. Только к тому времени Ярвин вырос. Да и Тира, казалось, появлялась, лишь бы все видели, что она может.

– Ты постоянно влюбляешься. Я знаю еще двух женщин, которые смогли остаться с тобой до утра, и каждой ты предлагал стать женой. Не таким мягким должен быть истинный ярган.

– Уна, я разменял двадцать пятую зиму, мне пора уже было кого-то найти! При нашей-то жизни вы рисковали остаться без яргана и барсов. И не говори мне, что тоже не присматривалась к женщинам, которые выходили из моего шатра. Дело было не в любви. – Ярвин окончательно разозлился. – Какой-то очень детский разговор, сестра… Мой брак с Эйслинг был и есть ради земель. Но если ты еще раз заговоришь о ней, я правда разозлюсь. И не смогу сдержать барса, если он появится.

Ярвин посмотрел в заледеневшие черты Уны, но больше ничего не сказал. А она отступила в тень, освобождая дорогу.

Полночи Ярвин ворочался, не давая спать ни себе, ни Эйслинг. Он не мог понять, отчего на него так давят хранители. Проговаривал про себя названия мест и прислушивался к ощущениям, потом шепотом произносил имена и снова ждал ответа богов. Не помогало.

Еще до рассвета он поднялся и опять обошел стены Хилна, но и здесь не почувствовал ничего, кроме уже привычной тяжести в груди. Еще поразмыслив, он разбудил Гундрига, Уну и Эйслинг. При взгляде на сонную жену в новом толстом плаще он улыбнулся. Встрепанный воробушек, а не принцесса. Захотелось сразу ее обнять и поцеловать, жаль, времени не было.

Ярвин рассчитывал до полудня попасть в Замок-на-скале. Если тяжесть из груди не пропадет и там, значит, он просто спятил и чувствует то, чего нет.

Они скакали по склонам в тишине. Будто все понимали серьезность момента. Даже Гундриг не дремал в седле, а хмуро смотрел по сторонам. Уна с каменным лицом ехала на приличном расстоянии позади Ярвина. И только Эйслинг держалась рядом. Она была странной и несколько раз порывалась что-то сказать, но умолкала и снова смотрела на склоны впереди.

Когда они увидели на вершине Замок-на-скале, Ярвин даже выдохнул. Стоит на месте – уже неплохо. А потом он заметил над стенами дым, который поднимался столбом из самого сердца замка. Он вдруг ярко ощутил присутствие Мирты, и ветер хлестнул по щекам. Еще и Бурн.

Тяжесть в груди стала невыносимой.

Они устремились вперед, и Ярвин все больше злился. С ним никого нет, в самом замке осталось около пятнадцати человек. Если там дикари и бой перешел за стены, можно не торопиться – они уже проиграли. Без барсов им просто не победить.

Чем выше Ярвин поднимался по склону, тем отчетливее видел и чувствовал дым. А вот следов дикарей не заметил. Шатры, кучно расставленные на склоне, смотрели острыми вершинами в небо и крепко держались на земле. Ни один не покосился. И среди них изредка мелькали женские силуэты. Люди занимались обычными делами: кто-то нес воду, другие собирали хворост. Все быстро, как они и привыкли. Их стоянки всегда были наполнены неуловимым движением.

Все казалось слишком спокойным, но в груди давило сильнее. Ярвин еще раз оглядел шатры – тихо.

Стало оживленнее только у ворот замка, но снова не было видно ни одного дикаря. Не размениваясь на приветствия, Ярвин проскочил в ворота. Копыта коня застучали по брусчатке, в стороны разбежались люди. На их лицах читались удивление и испуг. Звуки резко смолкли, когда лошади остановились.

Рычание застряло в горле Ярвина.

Посреди замкового двора лежал мертвый дракон и нещадно чадил! И ради этого он загнал лошадей? Ради трупа с чешуей?

Ярвин соскочил на землю и пошел прямиком к туше, валявшейся во дворе. Еще два дня назад дым прекратился. Они даже решили разрубить позже его на куски, чтобы освободить двор. Но теперь все началось снова. Рядом с телом ящера от жара дрожал воздух. У самой чешуи он будто сгустился, и Ярвин, выругавшись, отступил. Слишком жарко. А потом вдруг ощутил, как внутри перестает давить. Как будто хранители довели его до места и оставили. Здесь, по их мнению, таилась опасность. Только вот жаль, они не сказали, какая именно.

– Давно это с ним? – спросил Ярвин, оборачиваясь к замершим людям.

Сначала все просто на него смотрели, а потом неожиданно вперед вышла Варна и попросила повторить вопрос на ресляндском. Она же и ответила:

– Со вчерашнего вечера. Я взяла на себя смелость и приказала людям не приближаться ко двору, попросила всех, кто здесь любил сидеть, уйти в другое место. – Женщина стояла прямо, но ее выдавал опасливый взгляд, который она бросала на мертвого дракона. Она очень боялась. – Неизвестно, что случится потом и почему он опять начал дымиться.

Неизвестно. Это Ярвину тоже не нравилось. Хранители не могли над ним просто подшутить, они точно чего-то опасались. При беглом взгляде все было как всегда. Во дворе замка его воины построили навесы, поставили лавки и даже восстановили часть большого настила. Если бы не дракон, то совсем скоро двор бы ожил. В нем было бы место конюхам, воинам и площадка для показательных или учебных боев.

Ярвин снова вернулся взглядом к настилу и пробежал дальше, к навесам. Дерево! Кругом все из дерева. Если дракон останется таким же горячим, будет пожар.

– Гундриг, возьми пару людей и сними навесы. Варна, прикажи людям со стены принести сюда песок и воду. Все это нужно расставить по двору. – Ярвин обернулся к Эйслинг. – Понимаю, что странный вопрос, но ты не знаешь, почему он дымится?

Принцесса пожала плечами, а потом быстро сказала:

– О драконах мало известно… Но, например, огненные птицы фениксы могли возрождаться из пепла.

Ярвин медленно повернулся к дракону и посмотрел на него совершенно по-новому. Небрежно сложенные крылья и мощные лапы с длинными когтями пугали, а еще Ярвин припомнил, что шкура у дракона непробиваемая. В общем, если он возродится, то им конец.

Но быть того не может, чтобы совсем мертвый вдруг стал живым! Такое только в сказках случается.

Все молчали, ни у кого так и не нашлось других вариантов.

– О-хо-хо, – тихо вздохнул Гундриг. – Хочешь, принесу выпить?

Непроизвольно воины, стоящие вокруг, кивнули.

– Дракон не феникс, – только и сказал Ярвин, потом достал меч и рубанул по шее ящера. Его обдало жаром, и оттого, что он близко подошел к телу дракона, рубаха задымилась. Пришлось сразу отступать. Но зато все увидели, что ящер не шелохнулся, а значит, хотя бы сейчас он мертв.

Только вот в груди опять появилась тяжесть. Ярвину пришлось приложить немало сил, чтобы сохранить лицо. Он мог убеждать себя, что дело в мертвом драконе. Но при виде туши оставалась только одна мысль – о возрождении ящера.

Ярвин действовал быстро. Он разогнал лишних людей, отправил Эйслинг вместе с ее подругой в замок и приказал нести копья. Он нашпиговал тушу дракона железом под завязку. Его руки покрылись волдырями, а рубаха задымилась, но теперь он чуть-чуть успокоился.

Оставалось придумать, как быть, если дракон сначала станет пеплом, а только потом оживет. На всякий случай Ярвин расставил в окнах замка арбалетчиков, а во дворе дозорных. Но тяжесть из груди не уходила, и до самой поздней ночи он не знал покоя. Гонял людей, снова проверял все кругом, даже залез на кое-как восстановленную стену с северной стороны. И все равно беспокойство не оставляло. Он уже мечтал просто упасть в кровать и обнять жену, но все что-то делал и делал.

Именно Ярвин первым услышал лошадиный топот, потому что стоял у замковых ворот, которые как по волшебству закрылись на ночь. Он так напрягся, что даже распознал тяжелое конское дыхание.

– Стой! Кто идет? – крикнул воин со стены, а в ответ услышал брань.

– Гелат это! А ну, открой!

Ярвин узнал этот низкий голос и вместе с прибежавшими дозорными спустил запор. Сейчас не время строить из себя великого яргана. Гелат не стал бы так скакать, если бы не случилось страшное. В груди даже закололо от плохого предчувствия.

Если Хилн разрушен, то винить Ярвин может только себя. Нечего было бежать сломя голову, стоило проверить стены еще раз, а лучше остаться.

– Ярвин! – Гелат соскочил со взмыленного коня и бросился к нему. – Король.

– Что?

– В дне пути отсюда король Дайра. Он прислал человека к Корну… Скоро будет здесь.

Дайра в Хилборе…

Дышать будто стало чуть тяжелее, но Ярвин отмахнулся от этого, у него были проблемы посерьезнее.

Уна говорила, что обычно вассалы ездят к королю, а не наоборот. Либо Хитрый Лев хочет видеть дочь своими глазами, так же как и мертвого дракона, либо желает забрать Хилбор. Возможно, есть еще ворох других причин, но эти казались главными.

Ярвин медленно выдохнул. Тяжесть в груди будто уменьшилась, но легче не стало.

Неспроста это. По всему выходило, что король выехал из столицы сразу, как узнал о браке Ярвина и Эйслинг… Такие быстрые сборы для ресляндцев что-то невероятное.

Вдруг сердце отпустило. Вот именно сейчас из груди совсем ушла тяжесть. Тело стало внезапно легким, и Ярвин понял, что не дышал так свободно с момента обретения барсов. И это оказалось еще хуже, чем внезапная тяжесть, которая преследовала последний день.