Глава 17 · Один балл

В половине девятого утра нас снова впустили в аудиторию.

Член комиссии раздал дискеты, называя фамилии. Получив свою и уже изнывая от нетерпения, я запустил вчерашнюю заготовку тетриса, и по игровому полю на экране послушно пошел вниз первый квадрат из четырех клеток. Я на пробу нажал «вниз», квадрат упал и замер у нижней границы. Отлично.

Закатав рукава, я с энтузиазмом взялся за остальные шесть фигур. Тут уже не было для меня ничего сложного, простая механическая работа, но при этом интересная, подкрепленная ностальгией. Эх, сколько часов я в свое время бесцельно и бессмысленно пустил на ветер, гоняя по полю пиксельные загогулины!

Дело шло бойко, код писался словно сам по себе, так что очень скоро у меня все семь фигур падали и бойко поворачивались по стрелке «вверх», а если в процесс внезапно вмешивалась стена, застывали в уже принятой форме и падали статично. Пока что все шло как надо.

Оставалось добавить в программу главное: фигура, которой некуда больше падать, закреплялась на месте, сверху появлялась следующая — клетки ложились друг на друга, и стопка росла от пола к потолку, приближая конец игры.

К половине первого, когда аудиторию закрыли, а нас погнали на обед, я дописал удаление заполненных строк. Первую собрал нарочно, подгоняя фигуры одну к другой, и когда строка пропала, все лежавшее выше опустилось на клетку, а счет в углу экрана вырос на десять. Внутри потеплело — глупо улыбаясь, я сидел и смотрел на игру так, будто не сам ее только что написал.

В два часа нас собрали в большой аудитории того же корпуса на встречу с инженерами.

Народу собралось больше, чем на любой тур, потому что пришли даже те, кто выбыл еще на этапе отбора, как Мишка Гридин. Инженеров оказалось двое, но говорил в основном Ростислав Егорович Долгих, начальник отдела испытательных стендов в объединении, которое строило стенды для будущей лунной программы.

Но рассказывал он не про Луну, а про то, как на Земле проверяют то, что туда полетит. Бортовую электронику ставят в вакуумную камеру, выкачивают воздух, а стенки по очереди нагревают и охлаждают: без воздуха блок обменивается теплом только посредством излучения и через крепления, и камера воспроизводит условия, в которых его проверяют на перегрев и переохлаждение. Внутри блока и на нем стоят датчики температуры и напряжения, их показания пишет компьютер, и по записи видно, до какой температуры блок доходит в каждом режиме и продолжает ли работать.

Ребята живо интересовались рассказом, иногда даже перебивали, если не терпелось задать вопрос, например, Баженов, даже не дослушав, спросил, бывает ли такое, что блок на испытаниях ломается. Долгих воспринял его любопытство совершенно нормально и ответил, что бывает — собственно, ради этого камеру и строят: на Земле поломка обходится дешевле, чем в полете, и механизм можно разобрать и найти проблему.

Меня же интересовало другое. В прежней жизни я сам немало просидел у испытательных установок и знал, что сбой нередко оказывается не в изделии, а в измерении. Послушав еще немного, я поднял руку:

— А в случае, если датчик показывает, что блок в камере перегревается, как вы проверяете, что это не ошибка при измерении показаний?

— Вы правы, — кивнул Долгих, кажется, ему мой вопрос понравился. — В первую очередь мы проверяем датчик. Ставим в ту же точку аналог, откалиброванный отдельно, и сравниваем обе температуры с учетом погрешности каждого. Если показатели расходятся больше допустимой погрешности, разбираемся с измерительным каналом. Если сходятся, показание подтверждено, и можно искать, отчего блок греется… Впрочем, исправность всего остального этим еще не доказана.

Про саму лунную программу он под конец сказал только то, что испытательное оборудование должно быть готово раньше кораблей, поэтому его и строят уже сейчас.

Встреча закончилась в половине четвертого, а в четыре нас вернули в аудиторию, заканчивать программы. Мне, в принципе, оставалось немного, и первым делом я добавил в игру конец партии и начало новой: когда очередной фигуре негде было появиться наверху, игра останавливалась, показывала очки и ждала активации клавиши, чтобы начать заново с пустым полем. Все, что я запланировал, теперь было на экране.

Потом я взялся за проверки трудных положений, которые собирал на поле заранее: две заполненные строки подряд, поворот вплотную к стене, забитое до верха поле. Одно место пришлось поправить: при повороте у самого пола фигура проваливалась на клетку ниже.

После этого я сыграл сам, не для проверки — для удовольствия. Поле заполнялось, места для маневра становилось все меньше, и в какой-то момент я поймал себя на том, что ругаюсь вслух на длинную палку, которая не шла и не шла. Проиграл я быстро и с треском, начал новую партию и сыграл еще раз. Вот ведь залипательная хрень, в самом деле не заметишь, как щетиной обрастешь и сединой покроешься.

Без пяти восемь преподаватель велел сохраняться. Записав исходный текст и программу на дискету, я отдал ее преподавателю, и он отметил сдачу в списке. Менять в программе с этой минуты было ничего нельзя: завтра на защите мне предстоит продемонстрировать то, что готово к этому моменту. В целом программой я был доволен, багов не видел, но не все теперь зависело от нее, мне еще предстояло дождаться решения апелляционной комиссии, потому что, если я не получу назад несправедливо снятые баллы, никакая программа меня уже не спасет — тупо не хватит.

За этими мыслями я не заметил, как мы доехали обратно до гостиницы, где нас выгрузили и с миром отпустили до завтрашнего утра.

А когда я спустился на ужин, оказалось, что Мишка уже в ресторане и, как классический школьный Дед Мороз, обходит нашу компанию с подарками — то есть фотками, сделанными на экскурсии. Мне и самому было любопытно, что там вообще вышло, потому что с учетом погоды и техники на этих снимках мы с равной степенью вероятности могли походить на зеленых гусениц и марсианских гуманоидов, так что свои снимки я взял не без нетерпения, позабыв про мысли о баллах.

Как я и опасался, снимок у Ростральных колонн, где Лена стояла посередине, вышел темным, но при этом, как ни странно, не совсем ужасным, и мы все на нем были узнаваемы. Ребята, не избалованные хорошей техникой, остались вполне довольны и со смехом обсуждали, кто как вышел, меряясь синевой носов и краснотой ушей.

Посмеявшись со всеми, я нашел взглядом Киру, которая сидела через два стола с Леной и Вадимом, и подошел, когда она допила чай.

— Кир, давай пройдемся по Невскому? Час у нас есть.

— Давай, — ответила она и встала. — Думала, никогда не предложишь.

Откровенно говоря, мне такой ответ не понравился, тем более что сказала она это в присутствии Вадима, который прямо-таки изменился в лице. Мы с ним походя обменялись короткими взглядами, и хотелось надеяться, он понял, что я не собираюсь подлым образом уводить у него девушку из-под носа и вовсе не планирую романтическую прогулку по ночным питерским каналам.

Ну а если не понял, то Вадим куда дурнее, чем я о нем думал.

Вышли мы молча, Кира не спешила что-то говорить, а я просто не знал, как начать этот неловкий разговор. В конце концов она сама предложила остаться друзьями, а теперь получится, будто я подозреваю ее в тайном пристрастии ко мне, такому прекрасному и великолепному. Тьфу, даже звучит противно. Но поговорить было надо, так что я молча топал за Кирой, собираясь с мыслями.

Снег на Невском лежал мокрый, витрины горели, и Кира смотрела по сторонам так, будто приехала только сегодня.

— Я на вокзале думала, что он шире, — сказала она. — А он как наш Красный проспект, только с колоннами. — Она задрала голову на лепнину над витриной. — Я его по книжкам знаю лучше, чем наш. Иду и проверяю, где что стоит. Пока все на месте.

— А если бы что-то оказалось не на месте? — машинально спросил я.

— Написала бы в издательство, — серьезно сказала она, и я засмеялся первым.

Так мы прошли квартал, а потом оказалось, что заговорить о главном легче, чем я думал.

— Кир, спрошу по-дружески: что у тебя с Вадимом? Вы все время вместе, а понять, что между вами, я так и не смог.

Она помолчала, не оборачиваясь, прежде чем ответить, и я ее не торопил.

— Сама не знаю, Ром. Я вижу, как он ко мне относится, это и слепой не пропустит. И мне с ним хорошо: можно спорить до самого общежития, а когда мы долго не видимся, мне его не хватает. Только любовь ли это, как у него, я не знаю. Все вроде на месте, а уверенности нет. И большего я тоже не хочу.

Мы незаметно сбавили скорость и теперь едва брели, глядя на затухающие витрины.

— А когда он рядом, что ты чувствуешь? Не что думаешь — что чувствуешь, — спросил я и впервые задумался о том, а имею ли вообще право лезть в такие вещи. Любая дружба имеет свои границы, а мы не сказать, что не разлей вода. Но вроде бы Кира не возражала, и я дал себе зарок, что как только почувствую, что ей некомфортно, сразу сверну этот разговор.

— Что мне легко и не хочется, чтобы он уходил. Мне нравится, когда он берет меня за руку, — усмехнулась она. — Только я не знаю, это оно или я просто привыкла, что он рядом.

Я очень отчетливо понимал, что она имеет в виду. Еще пару месяцев назад я сам не знал, что чувствую к разным девушкам, и находился, вероятно, в таком же положении, как она сейчас.

— А почему тебе обязательно знать это заранее? — спросил я. Ведь в самом деле, не тащил же он ее в загс, можно было повстречаться, присмотреться, дать парню шанс, а потом уже принимать решение.

— Потому что не хочу, чтобы было так: он любит, а я позволяю…

Она размышляла вслух, а когда запнулась, я сказал:

— Знаешь, Кира, иногда сначала ты просто рядом с человеком, потому что с ним хорошо. А любовь приходит потом, когда его уже нет возле тебя, но при этом не хватает.

— А если она не придет? — задумчиво спросила Кира, не поворачиваясь ко мне.

— Да, иногда любовь так и не приходит, но заранее этого никто не знает, — ответил я.

— Ты так говоришь, будто знаешь, — как-то горько усмехнулась Кира.

— Знаю одно: ждать уверенности можно долго и впустую. А попробовать не значит обещать ему любовь. Это значит перестать держать его на расстоянии и посмотреть, что будет с тобой.

— А если я попробую и пойму, что нет? Ему же будет хуже, чем сейчас. — Сказала и поежилась, а я так и не понял, от мысли о том, что причинит такую боль, или просто от промозглого питерского ветра.

— Может быть. А может, и нет. Но попробовать и потом сказать нет ты всегда можешь. Зато если не попробуешь — так и не узнаешь. А вдруг оно того стоит? Ты ему что-нибудь об этом говорила?

— Не говорила… — задумчиво покачала Кира головой. — Я ему вообще ничего не говорила: ни что мне с ним хорошо, ни что я не уверена. Просто гуляю с ним, как будто все и так понятно.

— А на его месте ты бы хотела знать, что он думает?

— Ты за него, что ли? — спросила она чуть резковато, и я отчетливо услышал в тоне Киры обиду.

— Я за тебя, — покачал я головой. — Скажи мне одно: чего ты боишься больше — что попробуешь и не полюбишь, или что полюбишь?

— Что не полюблю и придется ему это сказать, — быстро ответила девушка. — Вот только… Про второе я не думала.

— А ты подумай, — предложил я. — Подумала?

— Да. Знаешь, а не так-то это и страшно.

Улыбнувшись, она потом надолго замолчала, а я дал ей побыть наедине со своими мыслями.

Мы дошли до Аничкова моста, и Кира остановилась перед конями.

— Давно хотела увидеть коней Клодта. Знаешь, раньше я думала, они все одинаковые, а оказывается, нет. Все разные, — медленно проговорила Кира, и я понял, что думает она сейчас совсем не о конях.

— Теперь увидела. Считай, что издательство не подвело, — улыбнулся я.

— Я попробую, Ром, — сказала она, не отходя от коней. — Не потому, что он ждет. Сама хочу понять, любовь это у меня или нет. А если нет, придется ему сказать. Страшно, но лучше так, чем ходить рядом и молчать.

— Попробуй. И про свои сомнения ему тоже скажи. Он наверняка и сам догадается, но лучше пусть услышит от тебя.

— Ладно, так и сделаю. Ты ради этого меня вытащил, Ром?

— Вроде того. Мы же друзья?

— А то!

И мы повернули назад. Я вспомнил про карточку в кармане и достал ее под фонарем: снимок у Ростральных колонн, который Миша отдал мне за ужином.

— Ленка посередине, конечно! — сказала Кира. — А Мишка-то, Мишка! Нос, как будто его в Неву окунули.

— На Стрелке был такой ветер с воды, что носы покраснели у всех, а у него больше всех.

— У вас у всех лица такие, будто сейчас чихнете, — рассмеялась Кира.

— А мы и чихали, Мишка героически снимал нас раз десять, это лучший вариант, так что прояви уважение, — усмехнулся я.

Она держала карточку дольше, чем нужно, чтобы узнать всех, и я не торопил: на снимке был вечер, на который она не пошла.

— Вы хорошо без нас гуляли.

— Возьми ее себе, — предложил я. — Мне Мишка еще напечатает.

— С удовольствием. — Она убрала карточку в карман пальто. — Повешу над столом, чтобы помнить, как вы без меня мерзли.

До гостиницы Кира рассказывала про Новосибирск, в подробностях, как умеет только она, и у дверей мы еще постояли, пока она не закончила.

В холле, когда мы вошли, было тихо. Кира повернула к лестнице первой и на площадке обернулась.

— Спасибо за прогулку… И за разговор, он был мне очень нужен. Мы с тобой правильно решили тогда дружить. Спокойной ночи, Ром.

— Спокойной ночи, Кир, — улыбнулся я и почувствовал, как в груди кольнула иголка грусти.

Это было правильное решение, но не отменяло того, что Кира удивительная девушка, и не сложись обстоятельства так, что ближе оказалась Нина, все могло бы сейчас быть по-другому.

* * *

На следующее утро решения по апелляциям вывесили в половине девятого в холле гостиницы, на доске у стойки, и Мишка добрался до нее раньше меня.

— Ромыч, офигеть! Тебе очки вернули! — крикнул он через головы. — Ты первый!

По химии против моей фамилии стояло тридцать пять, в общей сумме — сто три. У Седовой было сто два, у Нарека Аветисяна — сто один. Комиссия прочитала мою работу как надо, и это, конечно, отлично; но перевес в один балл перед защитой, где каждый из нас троих мог получить до тридцати пяти, не значил почти ничего.

Защиты шли в машинном классе с десяти, по списку, и внутрь пускали всех желающих. У стола отвечающего стояла на штативе видеокамера, так что в кадр попадали и экран, и человек целиком. Пока рассаживались, председатель комиссии попросил оператора после объявления победителя отобрать из записи две минуты его выступления для отчета об олимпиаде.

Проверял программы Аркадий Семенович Вологдин из жюри по информатике, преподаватель программирования из этого института: он назвался, вызывая первого, и сел за клавиатуру рядом с отвечающим.

Меня вызвали третьим. Вологдин вернул мне вчерашнюю дискету, я запустил с нее свою программу и сказал, что это «Тетрис».

— Покажите, — попросил Вологдин.

Я сыграл минуту: убрал строку, повернул фигуру у стены, дал полю заполниться до верха, пока не кончилась партия, и начал новую.

— Теперь дайте мне. Хочу посмотреть, как она ведет себя с обычным пользователем.

Играл он неторопливо: крутил фигуру у стены, собирал две строки подряд, заполнял поле до верха, и все это работало. Потом он подвел фигуру к самой опоре и, не отпуская, держал стрелку вниз. На третий раз фигура легла, сверху появилась новая и в ту же секунду застыла наверху, не опустившись ни на клетку; следующей появиться было негде, и партия кончилась.

— Объясните, — попросил он, отпустив клавишу.

— Это ошибка, — проговорил я хриплым голосом, и сердце у меня упало. Я не ожидал такого варианта, просто не предусмотрел его! — Разрешите воспроизвести ее самому.

Он уступил мне место, и на втором разе стрелка, зажатая в тот момент, когда фигура ложится, дала то же самое. Я попросил открыть исходный текст, и Вологдин разрешил — для объяснения, не для правки.

Я нашел в главном цикле участок, где за один проход программа сначала обрабатывает нажатую клавишу, а потом проверяет, не пора ли фигуре опуститься по таймеру, и прочитал его для случая, когда фигура ложится на опору.

— В начале прохода программа запоминает, может ли фигура опуститься, — объяснил я. — Для фигуры на опоре ответ «нет». Участок, который обрабатывает нажатую стрелку, закрепляет лежащую фигуру и выпускает новую, а участок таймера в том же проходе пользуется старым ответом, как будто фигура все та же, и закрепляет новую там, где она появилась. Следующей негде появиться, и партия заканчивается по своему же правилу. Исправить просто: после закрепления заканчивать проход, не доходя до таймера. В сданной программе этого нет.

— Давайте удостоверимся, что после такого конца игра не ломается, — отозвался Вологдин.

Он довел игру до сбоя тем же приемом, начал новую партию, и поле очистилось. Потом спросил, как хранится поле и почему повороты записаны списком положений; я ответил.

— Спасибо, все понятно. Можете быть свободны.

Я вышел в коридор. Ошибка была моя, тут оспаривать нечего. Но обидно другое: тот проход цикла я написал вчера, уже с готовой игрой на экране, и ни разу не подумал, что нажатие и таймер могут прийти вместе.

Седову вызвали после одиннадцати, и я вернулся в класс. Она показывала решатель систем уравнений: вводила систему и получала ответ, потом систему без решений и систему с бесконечным числом решений. На вопрос Вологдина, как она выбирает порог для почти нулевого ведущего элемента, она ответила точно, с числом и причиной. Претензий к ней не было.

Защиту Нарека я не смотрел: вышел в коридор и нервно вышагивал там туда-сюда, продумывая сценарий, при котором завалюсь в кому. Было безумно жаль родителей, Таську и Нину, ведь они черт знает что будут думать и переживать! И еще больше было жаль времени. Потерять неделю… обидно.

После последнего выступления комиссия ушла проверять оценки, а нас оставили ждать. Сидеть пришлось около часа, и все это время я провел как на иголках. Мишка Гридин пришел и ненавязчиво сел рядом, Вера Ильинична с помощницами стояли у дверей класса. Я ни с кем не разговаривал.

Наконец вышел председатель и приколол к доске в коридоре окончательный общий результат, утвержденный комиссией.

За информатику Седова получила тридцать пять и набрала в сумме сто тридцать семь.

У меня стояло тридцать три и сто тридцать шесть.

Итоговое третье место занял Нарек — тридцать четыре и сто тридцать пять.

Рядом висели оценки по критериям: за надежность мне поставили восемь из десяти, сняв два балла за тот проход цикла. Оценка была справедливой, и первое место ушло к Седовой — Марина опередила меня всего-то на один балл… но опередила.

Зал огласился овациями, кто-то что-то кричал, все поздравляли Седову, а я слышал это как сквозь воду. Результат был утвержден, и взыскание, которое система назначила за проигрыш, начиналось не когда-нибудь, а сейчас.

Миша что-то сказал мне в ухо. Я не разобрал и повернулся к нему, потому что надо было успеть попросить его позвонить домой и Нине, пока я еще мог говорить.

Не успел.

Перед глазами развернулось серое окно.

Окончательный общий результат утвержден: второе место.

Условие задания не выполнено.

Начало взыскания: кома, семь суток.

— Миш, — выговорил я. — Миш, позвони…

Кому — договорить я не успел. Пол ушел из-под ног, стало темно, и больше я ничего не видел.