Глава 19 · Сборная

Зал, в котором нас собирали, был уже полон, когда мы вошли.

Вера Ильинична рассадила свою группу в середине, и вся наша компания уместилась в одном ряду: Нина рядом со мной, по другую руку Мишка, дальше Лена, Кира и Вадим, еще чуть дальше бауманские Костя с Колей. По Вяземскому было практически незаметно, что он расстроен результатами, а вот Демидов насупился и разговаривал совсем мало.

— Волнуешься, Ром? — тихо спросила Нина.

— Уже нет, — улыбнулся я. — Все решилось еще днем.

— А я все равно волнуюсь, — призналась она.

В первом ряду, рядом с Леонидом Павловичем Верещагиным, председателем комиссии Всесоюзной студенческой олимпиады, сидела великая княжна Евгения Георгиевна. В последний раз я видел ее летом на награждении после Подтверждения: тогда она сама пригласила меня на белый танец и советовала поступать в Москву. Сегодня она казалась все такой же красивой, но чуть осунувшейся и уставшей, а может, это была причудливая игра теней в неясном освещении.

Ровно в половине восьмого Верещагин поднялся на сцену и подошел к микрофону.

— Ваше императорское высочество, уважаемые коллеги, дорогие ребята! — начал он, и зал затих. — Неделю назад вы приехали в Петербург из Москвы и Новосибирска, из Еревана, Даугавпилса, Донецка, Ростова, Томска, Алма-Аты и многих других городов. Среди вас будущие математики и физики, химики и программисты. Кто-то из вас пойдет в науку, кто-то в школу, кто-то займется своим делом, а может, устроится на завод или в конструкторское бюро. А всю эту неделю вы соревновались на равных во всех четырех предметах: математике, физике, химии и информатике. Отсидеться на одном любимом не получалось, каждое утро приходилось начинать заново. И вы начинали.

Все мы заулыбались — речь председателя отозвалась в сердцах студентов.

— Все ваши работы оценивало профессиональное жюри, — продолжил Верещагин. — Мы видели математические решения, которые шли дальше учебника, и физические задачи, где человек дошел до ответа своим путем, которого мы сами не предусмотрели. Видели химические расчеты, доведенные до последнего атома, и программы, которые вы защищали перед преподавателями и толково объясняли. Видели, как на апелляции вы спорите с нами и доказываете свою правоту так, что комиссии приходится соглашаться. Найти решение, проверить его и объяснить другим — этому не учатся за неделю, а вы это уже умеете. Это нужно в любой лаборатории, в любой аудитории и у любой доски… — Он откашлялся, улыбнулся и продолжил: — Вчера к вам приходил инженер Ростислав Егорович Долгих и рассказывал, как у нас на Земле проверяют приборы для будущей лунной программы. Это только один пример. Таких дел в стране тысячи, и для каждого нужны люди, которые умеют думать сами. Кто-то из вас будет доказывать теоремы, которые пока никому не дались, кто-то искать в лаборатории новые вещества, кто-то считать на машинах то, что вручную не посчитать и за всю жизнь. А кто-то встанет у школьной доски, и через несколько лет в этот зал приедут уже его ученики. Это не меньшая гордость, чем любой диплом.

Я покосился на наш ряд. Мишка слушал, приоткрыв рот, Вадим сидел очень прямо, а Кира, кажется, забыла, что держит его за руку.

— Я видел и другое, — продолжил Верещагин. — В столовой и в коридорах вы спорили о задачах с ребятами, которых неделю назад не знали. Математик с химиком, физик с программистом, Новосибирск с Алма-Атой, Москва с Ереваном. Такие знакомства часто остаются на всю жизнь, и стране они нужны не меньше дипломов, потому что большие дела в одиночку не делаются. А за каждым из вас стоит учитель, который оставался с вами после уроков, и родители, которые отпустили вас сюда через полстраны. Скажите им спасибо, когда вернетесь домой. А сегодня мы говорим спасибо вам. Вы показали, что в нашей стране растут люди, которым можно доверить серьезное дело. Я горжусь тем, что видел вашу работу. Поздравляю всех участников олимпиады!

Зал хлопал долго. В прежней жизни я слышал немало торжественных речей, и большинство пролетало мимо ушей, а тут поймал себя на том, что проникся, и в глубине души затеплилось новое для меня чувство, которое, пожалуй, можно было идентифицировать как гордость. За этот зал, за этих людей, а главное, за эту страну. Потому что все это нам говорили не для галочки, а всерьез, от души. И каждый в этом зале это понимал и чувствовал на себе.

Дипломы, как и обычно в таких случаях, начали вручать с конца.

— Третье место, сто тридцать четыре балла, — объявил Верещагин. — Эльза Озолина, Даугавпилсский университет, Даугавпилс. Диплом и премия 2000 рублей. Так держать, Эльза!

С третьего ряда встала чуть смущенная и отчаянно волнующаяся девушка, и пока она шла к сцене, зал громко аплодировал. Я вспомнил, как в начале недели она без капли высокомерия объясняла Мишке, почему шести разрядов мало, и порадовался — хорошая девчонка, умная и отзывчивая.

— Второе место, сто тридцать пять баллов, — продолжил Верещагин. — Нарек Аветисян, Ереванский государственный университет, Ереван. Диплом и премия 3000 рублей. Мои поздравления, Нарек!

Нареку хлопали не меньше — и я вместе со всеми: откровенно говоря, этот диплом он заслужил куда больше, чем я свой. Нина нашла мою руку и не отпускала, пока председатель отпускал Нарека, заканчивая поздравительное напутствие.

— Первое место, сто тридцать восемь баллов, — наконец торжественно произнес Верещагин. — Гончаров Роман Петрович. Кубок победителя Десятой Всесоюзной студенческой олимпиады, диплом и премия в пять тысяч рублей… — Он сделал паузу и поднял руку, призывая не спешить с аплодисментами. — Отдельно отмечу, что Гончаров вынужден был пройти предварительный отбор, как независимый участник. Именно поэтому я не назвал Московский университет, механико-математический факультет, студентом которого он является. На мой взгляд, это отдельное достижение и вкупе с победой… поистине прекрасный результат! Браво, Роман Петрович! А что касается учебного заведения… хе-хе… — Он сделал насмешливое выражение лица и ехидно поинтересовался: — Что же вы там, в Москве, таких студентов задвигаете, а, Лев Анатольевич?

Это была шпилька в адрес Серебрякова, ректора МГУ, и я ее оценил и мысленно поприветствовал — не сомневаюсь, завтра в их кругах Льву Анатольевичу не раз еще попеняют, что выкинул Гончарова из делегации, а тот уже отыграется на незабвенном Арвиде Яновиче Калныне, хе-хе. Как сказала бы Седова, справедливость восторжествовала!

Нина отпустила мою руку и легонько подтолкнула в плечо: иди. Пока я шел к сцене, сзади хлопали так, что я чуть не оглох, а поднимаясь по небольшой лестнице, не слышал из-за шума собственных шагов.

Председатель в ярком свете, от которого даже резало глаза, пожал мне руку и, отдавая диплом в твердой обложке и белый конверт, негромко сказал:

— Рад видеть, что вы в порядке, Роман Петрович. А то, думал, придется вручать вам диплом в больнице.

— А уж я-то как рад, Леонид Павлович, — ответил я, и он усмехнулся.

Обернувшись к залу, я нашел глазами наш ряд и, не удержавшись, поднял над головой отливающий позолотой и сверкающий хрусталем кубок. Лена захлопала еще громче, Мишка что-то закричал, но что именно разобрать было невозможно, а Нина сидела, прижав ладони к губам.

В конверте лежал чек на мое имя на пять тысяч рублей. Теперь я мог сам заказать все необходимые материалы для прототипа электронной книги и ни у кого уже ничего не просить, опасаясь впасть в зависимость.

Когда грохот аплодисментов немного стих и на сцене собрались лауреаты в полном составе, туда же поднялась княжна — дабы поздравить победителей лично. Как всегда, милая и учтивая, она обошла нас в том же порядке, в каком вручали дипломы, для каждого найдя очень личные слова, не предназначенные для посторонних. Когда очередь дошла до меня, она подала руку и посмотрела с тем же внимательным интересом, что и летом.

— Роман Гончаров, — сказала она негромко. — Значит, все-таки Москва.

— Москва, ваше императорское высочество, — ответил я. — Обсудил с семьей — решили к вам прислушаться.

Уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— И решили правильно. Упрямство, вижу, пригодилось?

Выходит, она помнила не только мое лицо, но и весь тот разговор.

— Пригодилось, — признался я.

— Поздравляю вас, Роман.

И совсем тихо, уже отпуская мою руку, добавила:

— Найдите меня на приеме.

Сказано это было так, что даже председатель в двух шагах не обернулся. Зачем я ей понадобился, княжна не сказала. Председатель уже взял со стола следующий лист, и я только кивнул и спустился в зал.

— По итогам общего зачета, — прочитал Верещагин, — в сборную на международную олимпиаду будущего года включены шесть основных участников и двое запасных. Основной состав: Гончаров, Аветисян, Озолина…

Свою фамилию я услышал, еще не дойдя до нашего ряда. Мишка вскочил и затряс меня за плечи.

— Ромыч, сборная! — восторженно зашептал он на весь ряд.

Остальных фамилий я так и не расслышал, но ничего, потом узнаю. Нина, ничего не говоря, прижалась ко мне.

Я видел, как решают ребята, которые сюда приехали, и знал, чего стоит оказаться первым в таком списке. А в следующем году мне предстояло решать задачи уже с ровесниками из других стран. От этой мысли стало весело и немного страшно, как было перед первым туром.

Когда председатель закрыл церемонию, наш ряд поднялся разом, и в проходе меня обступили свои.

— Ромыч, стой! — Мишка вытащил свою мыльницу. — Диплом повыше. И не моргай, у меня кадров мало.

Вспышка ударила в глаза.

— Вот, — довольно сказал Мишка. — Хоть один снимок будет, где ты не дрожишь от холода с синими губами. Напечатаю, а потом буду в Ростове всем показывать, с кем жил в одном номере, ха-ха-ха!

— Ты бы поосторожнее с такими фотографиями, Гридин, — ухмыльнулся я. — Еще подумают, что ты того…

Гридин сначала не понял, вот уж незамутненная душа (да и вообще, вся страна), а потом как понял и даже не обиделся:

— Да ну тебя! У меня девушка есть, Катя!

— И почему это мы про твою Катю впервые слышим? — опасно равнодушным тоном протянула Ленка Пападаки.

Подошли Коля Демидов и Костя Вяземский, Пашка Баженов, а за ними меня обступили и наши ребята из МГУ, кроме Седовой, — хлопали по плечу и жали руку, поздравляли. Было приятно.

— Знай наших! — воскликнул Баженов.

Тем временем Нина взяла у меня диплом, раскрыла его и долго смотрела на мою фамилию.

— Я ведь сегодня утром собиралась сидеть в Москве и ждать твоего звонка, — не поднимая глаз, сказала она. — Думала, ты расскажешь, а я порадуюсь по телефону.

— А так лучше? — спросил я.

— Так лучше, — улыбнулась Нина. — Нет худа без добра! Если бы ты в обморок не упал, я бы сейчас была далеко, а ты — тут, без меня. Вот только… сборная — это значит, опять уедешь?

— В следующем году, считай, в другой жизни!

— Ну конечно, — рассмеялась Нина.

Лена заглянула ей через плечо.

— «Гончаров Роман Петрович»… — с выражением прочитала она. — Звучит! Ну и что ты купишь на пять тысяч, Роман Петрович? Ты теперь у нас вдвойне богатенький буратино! И стипендия у тебя государева, и город, слышала, наградил… Завидный жених!

— Хороша Маша, да не наша, — осклабился Гридин. — Ниче, Ленка, ты тоже невеста — о-го-го!

— К Кате своей подкатывай, Гридин! — делано возмутилась Пападаки, но было видно, что ей приятно. И напомнила про свое: — Так на что деньги потратишь, Ромочка?

Услышав это «Ромочка», Нина подняла бровь, а я торопливо начал отвечать про материалы, оборудование и опыты… но потом плюнул и ответил коротко:

— Короче, детали, — ответил я. — Много-много деталей.

— Романтик, — вздохнула Нина. — Неисправимый романтик.

Лена засмеялась, а Вадим повернулся ко мне.

— Слушай, а повороты у тебя в игре правда списком положений записаны? — с любопытством спросил он. — Я на защите слышал, как Вологдин спрашивал, и все думал, почему не формулой.

— Списком, — кивнул я. — Так каждое положение можно проверить глазами. Формула короче, но в ней легче ошибиться.

— Хм, логично, — задумчиво протянул Вадим. — Попробую дома так же.

— Мальчики, — простонала Лена, — у нас праздник, а вы опять про задачки!

— Да ну их, — улыбнулась Кира. — Им так веселее. Я сама, пока председатель говорил, все думала, куда бы пошла: в лабораторию или к школьной доске.

— И куда? — заинтересовалась Лена.

— Пока не знаю, — серьезно ответила Кира. — Но туда, где надо думать, а не только формулы помнить.

— Теперь все вместе! — скомандовал Мишка. — Нина, в середину.

— Вообще-то посередине у нас стою я, — возмутилась Лена, но подвинулась и даже поправила Нине воротник. — Для истории.

— Давай я сниму, — предложил Вадим и протянул руку за мыльницей. — А ты встань к ним, а то тебя на собственном снимке не будет.

— Только кнопку до конца дожимай, — отдавая ему аппарат, ревниво предупредил Мишка и втиснулся рядом со мной.

— А тебя потом я сниму, — пообещала Кира Вадиму.

Он навел мыльницу, долго выбирал, отступил на шаг и наконец щелкнул. Нина прижималась ко мне плечом, Мишка сопел в ухо, и я поймал себя на том, что улыбаюсь так широко, как не улыбался, кажется, с самого лета. Вспышка снова ударила в глаза, и Мишка тут же потребовал свой аппарат обратно.

— Миш, а мне этот снимок напечатаешь? — попросила Нина.

— Тебе первой, — пообещал Мишка. — После Ромыча.

Вера Ильинична подошла, когда мы еще не разошлись, и коротко сжала мне локоть.

— Поздравляю, Рома, — сказала она. — Длинный у тебя вышел день, зато хороший. А теперь все на прием, столы в соседнем зале.

Нина вернула диплом, взяла меня под руку, и мы пошли вслед за Мишкой, который на ходу перематывал пленку.

В соседнем зале было светло и шумно. Столы под белыми скатертями стояли вдоль стен, между гостями ходили официанты с подносами, а у окна негромко играл струнный квартет, который никто не слушал. Княжну я увидел в дальнем конце зала, рядом с Верещагиным, в плотном кольце комиссии. Ладно, успею.

Я поставил кубок с дипломом на ближайший столик, нацелился на поднос с тарталетками, и тут нас нашла Татьяна Михайловна Лоскутова. С ней шли плотный седеющий человек лет пятидесяти и девушка в темном платье.

— Роман, вот вы где! — обрадовалась Лоскутова. — Знакомьтесь, это Борис Алексеевич Шереметев, наш попечитель. И Александра, наша участница от Политехнического. Борис Алексеевич, это Роман Гончаров.

Фамилия была известная, да и про то, что именно этот Дом проспонсировал отель всем участникам предварительного отбора, я не забыл. А вот девушку видел впервые, хотя всю неделю мы, выходит, сидели в одних аудиториях. Такую трудно было не заметить: смуглая, с высокими скулами и темными, чуть раскосыми глазами. Где-то в этой фамилии отметилась капля степняцкой крови, и ей это шло.

— С победой, Роман Петрович, — крепко пожал мне руку Шереметев. — И со сборной. А с вами, оказывается, Саша знакома.

— Не знакома, — поправила Александра. — Я на лекции Долгих сидела через ряд от Романа. Это вы спросили про датчик.

— Было дело, — признал я.

— Мне даже показалось, что вопрос был не праздный, словно вы сами у такой камеры сидели.

— Читал много, — улыбнулся я.

Лоскутова извинилась и ушла к дверям, где ее ждали со списками. Шереметев снял с проплывавшего мимо подноса два бокала и один сунул мне, чтобы не стоял с пустыми руками.

— Леонид Павлович сегодня вашему ректору крепко припомнил, — начал он. — Я, признаться, ушам не поверил. Победителя олимпиады — и не пустить в делегацию. Это как же в Москве с людьми обращаются?

— Тогда я еще не был победителем, — ответил я. — Был обычный первокурсник с некрасивой газетной историей за спиной.

Шереметев отпил из бокала и посетовал:

— В Петербурге вас бы с руками оторвали. Я сам мог бы походатайствовать в Политехническом, там меня знают…

— Роман уже в Москве учится, — не сдержалась Нина.

Шереметев перевел на нее взгляд, и я спохватился:

— Это Нина. Моя девушка.

— Нина Ланская, — добавила она сама и протянула руку.

— Борис Алексеевич. — Шереметев пожал протянутую ладонь и ничуть не смутился. — В Москве так в Москве. Тогда на каникулы приезжайте к нам, оба. Саша покажет город, а я — объединение. Двигатели вам, думаю, интереснее музеев.

— Папа, — негромко произнесла Александра.

— Что «папа»?

— Ты меня сегодня третьему человеку в экскурсоводы записываешь. Нареку ты то же самое предлагал. Полчаса назад.

— Нарек — отличный парень, — невозмутимо ответил Шереметев. — И Роман Петрович тоже. Хорошим людям я всегда рад.

Вот оно что. Этот разговор я уже слышал, только Трубецкие говорили прямо: вы еще никому не известны и потому дешевы, а Дом хочет взять вас раньше других. Шереметев делал то же самое, только сетью, а не острогой: собирал всех, кто сегодня поднимался на сцену, и ему в этом даже помогала дочь. Наверное, Александра это понимала лучше всех и злилась так, что у нее порозовели скулы.

— Я часто бывала в Петербурге, — сообщила Нина. — Красивый город. Так что могу сама показать его Роме.

Шереметев хмыкнул, оценив, а Александра вдруг повернулась ко мне, будто отца здесь и не было.

— Можно вас спросить про отбор?

— Спрашивайте, — слегка удивился я неожиданной смене темы.

— Вам там сложнее пришлось, чем в финале? — спросила Александра.

— Задачи были попроще, — подумав, ответил я. — Трудно было другое: отбор шел два дня подряд, одновременно уже заезжали делегации, а я еще не знал, останусь или нет… к тому же ребята, которые приехали с официальными делегациями, наверняка думали, что я сюда попал с улицы, вроде как случайно.

— А у меня наоборот, — быстро сказала она. — Все всегда думают, что я попала в число участников неслучайно. Потому в этот раз хотелось пойти через предвариловку, но папа запретил!

Вот зачем ей был нужен отбор. Не делегация, не папино попечительство, а честный отбор, где никому нет дела до фамилии.

— Саша… — предупреждающе сказал Шереметев.

— И все равно в следующем году я поеду на отбор, — не глядя на него, продолжила она. — Как вы, Роман. Вы ведь поедете?

— Если позовут, — ответил я. — В следующем году у меня, похоже, будет другая олимпиада.

— Тогда приезжайте поболеть… — Она запнулась и посмотрела на Нину: — Я серьезно.

— Приедем, — ответила за меня Нина. — Я все равно собиралась серьезно участвовать. Буду знать, за кого еще болеть, кроме наших.

Александра посмотрела на нее с удивлением, потом коротко улыбнулась. А я легонько сжал пальцы Нины, которая только что вынула из отцовской сети дочь и забрала себе. Впрочем, Нина в таких сетях уже бывала и выбиралась сама.

— Ну вот, замечательно, девочки, что вы нашли общий язык, — удовлетворенно подытожил Шереметев, будто все шло по его плану, и достал визитку. — А про каникулы все же подумайте.

Визитку я взял: отказываться от нее на приеме было глупо, да и звонить по ней никто не заставлял.

— Борис Алексеевич! — вынырнул откуда-то сбоку Мишка с мыльницей наготове. — Можно вас с Ромычем? Я новую пленку зарядил.

— Давай, только быстро, — охотно согласился Шереметев и взял меня под локоть. — Саша, становись.

— Не хочу, — сказала Александра и отступила к Нине.

Вспышка ударила в глаза. Мишка, довольный, нырнул обратно в толпу, а Шереметев отпустил мой локоть.

— А сейчас прошу прощения, молодые люди, — сказал он и обратился к дочери: — Саша, идем, я обещал представить тебя ее высочеству.

Он коротко поклонился Нине, кивнул мне и повел дочь через зал туда, куда мне самому было нужно. Александра на ходу оглянулась — не на меня, на Нину, и подмигнула.

— Ну и как тебе? — спросила Нина, глядя им вслед.

— Отец или дочь?

— С папашей и так все понятно, — отмахнулась Нина. — Дочь.

— Интересная и злая, — сказал я. — На него.

— Это хорошо, — решила Нина. — Злая на отца — значит, не на нас. — Она забрала у меня нетронутый бокал, поставила его рядом с кубком и вложила мне в руку тарталетку. — Ешь. И пойдем к нашим, а то Ленка сейчас лопнет от любопытства.

Стоявшая у стола Пападаки и правда смотрела на нас, и по ее лицу было ясно, что мне предстоит допрос, рядом с которым отбор — ерунда. Мишка возле нее что-то жевал и показывал мне большой палец.

Взяв Нину под руку, я повел ее к своим.