Глава 11. На своих

Помня, как чуть не обломался со всеми своими планами из-за резервного варианта, остаток дня я просидел за физикой, пока не вернулась мать. Она пришла со смены только в восьмом часу.

Вся запыхавшаяся, с порога спросила:

— Ну что, Ромка, сдал?

— Сдал, — кивнул я. — Все нормально, мам.

— Ну и хорошо, — успокоившись, сказала она и начала разуваться, но ей этого хватило на пять секунд. — Погоди, Ромка, что значит «нормально»? Задачи решил? Все?

— Все решил, — сказал я и на всякий случай разбавил правду: — Ну, почти. Одну не добил.

— Ну, хоть так… — вздохнула мать и пошла на кухню. — Мой руки, Ромка. Отец сейчас придет… Минутку! — Она пристально посмотрела на меня и потребовала: — Ну-ка скажи быстро скороговорку какую-нибудь!

— Э… — удивился я сначала, но почти сразу понял: мать заметила, что заикание прошло. — Все прошло, мам. На дворе трава, на траве дрова!

Из своей комнаты вылезла Тася и тоже потребовала:

— А теперь про Сашу по шоссе!

— Шла Саша по шоссе и сосала сушки! — проговорил я и рассмеялся.

— Норм, — кивнула Таська и исчезла в своей комнате.

А мама чуть не расплакалась, но взяла себя в руки — просто обняла и прижала к себе крепко, поглаживая по затылку.

Отец пришел через полчаса, вымыл руки и, усаживаясь за стол, спросил то же самое, только короче:

— Ну че там, Ром?

— Сдал.

Он кивнул, и больше мы к теме не возвращались.

Когда мать накрыла на стол, я некоторое время сидел, глядя в тарелку. Картошка передо мной лежала серая, селедка серая, лук кольцами тоже был серый.

— Ешь! — потрепала меня по вихрам мать.

Я начал есть и… почувствовал соль. Замер, не донеся вилку до рта. Соль была настоящая, а не какой-то песок с привкусом лука! А следом вернулся вкус горячей картошки, с маслом и укропом. Вкусовой дебаф закончился день в день, минута в минуту. Фух, ну хоть что-то. А то без цвета и вкуса я бы вообще приуныл.

Праздновать приходилось молча, потому что напротив сидела Тася, которая наблюдала за мной одним глазом, как заправский шпион.

Не выдавая своих эмоций, я спокойно нанизал на вилку второй кусок селедки.

— Ты чего такой довольный, Ромка? — спросила Тася, не отрываясь от книги.

Вот же зараза! Ну вот как она заметила?

— Так математику сдал, Таська, имею право.

— Ты в субботу тоже сдал, — хмыкнула сестренка, — вот только сидел как на поминках.

— Расту над собой, — сказал я. — И тебе советую, а то только и знаешь, что следить за братом!

— Дурак, — фыркнула она, потом посмотрела на меня поверх книги долгим взглядом, хмыкнула и вернулась к чтению.

— Добавки положить, Ромка? — спросила мать.

— Угу, — сказал я. Безопасное слово осталось при мне и после заикания, но ужин требовал лучшей реакции, так что я добавил: — Очень все вкусно, мам!

Ночью, уже в кровати, я снова вспомнил семнадцатую задачу, не давала она мне покоя. Уж слишком изящное решение, вряд ли кто поверит, что это дело рук троечника. И что делать?

А ничего. Сделать все равно было уже ничего нельзя: работа сдана, из папки гороно ее обратно не выпросишь. Спалось после этого не сказать чтобы крепко, и сны потому получились серые вдвойне.

А на следующий день, во вторник, мать к обеду вернулась домой и огорошила:

— Собирайся, Ром, едем к неврологу.

— Зачем? Все же прошло, мам!

— Не пропадать же талончику, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Любка из регистратуры больше не поможет!

Так что мы с ней поехали сдаваться неврологу.

Прием назначили на два часа дня, так что мать опять отпросилась у старшей и осталась должна вторую половину смены. Я предлагал сходить один, но она даже слушать не стала.

В городской поликлинике у кабинета невролога сидела очередь из бабушек. Нас пропустили «по талончику», но не сразу.

— Молодежь теперь нервная, — успела сообщить одна бабушка всей очереди. — От магнитофонов это все дисковых, через них вся зараза из космоса им мозги выедает!

Неврологом оказалась немолодая женщина с добрыми глазами.

— Ну, рассказывай, Роман, что у тебя случилось? — сказала она мне.

— Да нечего рассказывать, — пожал я плечами. — Из-за экзаменов переволновался, начал заикаться. Уже все прошло.

— Нет есть чего! — строго сказала мать и изложила все по порядку: и про «тот случай» на море, и внезапное заикание, и про то, как оно прошло.

Врач слушала и писала, не поднимая головы.

— Значит, само прошло? — спросила она, повернувшись уже ко мне.

— Само. Позавчера прямо во время экзамена. А может, после, я на экзамене особо не разговаривал.

— Даже так? Ну-ка, почитай вслух.

Невролог подала мне картонку с отпечатанным текстом про уход за зубами. Я без единой запинки прочитал его и вернул картонку.

Чему-то покивав, она попросила:

— А теперь посчитай от двадцати до нуля.

Я посчитал. Она постучала молоточком по моим коленям, посветила фонариком в глаза — я успел испугаться, что мое черно-белое зрение будет видно снаружи, но обошлось — и повернулась к матери:

— Функциональное. На нервной почве. У выпускников в июне — явление сезонное, у меня их в очереди сегодня трое таких. Доучится, отоспится, и забудете, что вообще такое было.

— А если вернется? — спросила мать.

— Тогда придете снова, — ответила врач и, глянув на меня поверх очков, добавила: — Но ты уж постарайся, чтобы не вернулось, Роман. Попробуй спать по ночам, например. Слышал про такой способ?

— Слышал, — сказал я. — Говорят, помогает.

— Врут, наверное, — улыбнулась она, и мы с ней друг друга поняли.

Из поликлиники мать вышла повеселевшая. До остановки она молчала, потом поправила мне воротник и сказала:

— Досдашь завтра, Ромка, и все. Отоспишься вволю, и заживем как люди.

— Заживем, мам, — пообещал я. — Осталось-то всего ничего.

Она уехала досиживать смену, а я пошел домой пешком по серым улицам и по дороге прикидывал план на завтрашний день.

Выходило так. Меня ждали физика и русский. Вроде бы предметы коварные, к тому же последний рубеж, который нужно одолеть… но я не переживал. Вообще. По физике так и вовсе смотрел на экзамен с интересом.

Вечером я в последний раз разложил на столе хозяйство из ящика. Листы «Карты Испытания» по физике я добросовестно пролистал в среду, как только система вернула мне профессию, и заскучал: темы как темы, формулы как формулы, ничего такого, чего мне не вбили бы в башку в институте и не добавила бы потом работа. Хоть один предмет я сдам своим, а не купленным умом.

С русским выходило проще и хуже одновременно. Правил я не знал уже в своей жизни, потому что грамотность у меня была автоматическая, как у любого заядлого читателя: вижу, что криво, а почему — вопрос не ко мне. На этой грамотности и эталонах оформления из «Карты» весь расчет и строился.

Будильник я завел на семь и поставил, как всегда, на стул.

***

В среду утром мать выгладила рубашку, собрала мне бутерброды и начала было:

— Ромка! Ты меня слышишь? Перечитай все ответы два… — В этот момент она сама махнула рукой, не договорив. — Да что я тебе рассказываю. Иди уже. Отстреляешься и… даст бог, в институт. А нет, продышишься, а потом вперед во взрослую жизнь.

Из-за Тасиной двери донеслось шумное протяжное зевание, после чего появилась она сама, в одной футболке по колено.

— Последние у тебя сегодня, Ромка? — протирая глаза, спросила она.

— Последние. Физика и русский.

— Ну, тогда ни пуха.

— К черту, — ответил я.

У гаражей меня ждал торжественный и весь прилизанный Пашка.

— Мне бы физику не завалить, — сказал он вместо «здравствуй». — В мореходку физика идет первой строкой. Ну и русский. Но русский я как-нибудь сдам. Че там такого, жи-ши пиши через и все такое.

— Довод убедительный, ничего там такого нет, — согласился я. — Ты, главное, комиссии его не приводи.

Смурной Витек догнал нас у самой школы. Шел он молча и только у ворот выдал:

— Живы будем не помрем! Сегодня отстреляемся — и заживем, мужики!

Возражений не нашлось ни у кого.

За столом «А—К» моя знакомая в очках выдала номерок, снова прокомментировав мое личное дело:

— Гончаров, и все еще без фотографии. Бардак! Твой номер шестнадцатый. Проходи, не задерживай.

В зале все стояло по-прежнему: столы в шахматном порядке, бумажки с номерами, Кира Ясенева опять в первом ряду.

Ну и так же, ровно в девять, Инесса Павловна дождалась, пока вскроют конверт, сверилась и объявила обычный порядок работы. К моему счастью, слово «резервный» не прозвучало.

Я выдохнул так, да и не только я. Даже Кира, заметил это по движению ее плеч.

Первым делом я полностью прочитал все задания по физике, от первого до последнего, а когда закончил, поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это был мой вариант. Не в смысле легкий, а в смысле — про мою жизнь. Брусок съезжал по наклонной плоскости, ток в цепи делился по ветвям, газ в баллоне грелся и давил на стенки. Всю взрослую жизнь я занимался ровно этим, только бруски у меня назывались грузами, цепи прятались в щитах управления, а за ошибку в расчете платили не баллами и даже не премией, а чужими жизнями. Поэтому все это было словно моей частью, кровью и плотью.

В девятой задаче подъемный кран поднимал контейнер с ускорением, и требовалось найти натяжение троса. Такие примеры я мог бы считать во сне, а с недавних пор у меня и персональный консультант появился, который вставал в шесть и уходил к своему крану, пока город спал. Я решил задачу, а в черновике по привычке отдельно прикинул запас по тросу.

Работал я в охотку, как еще ни разу за всю неделю. Никто не сидел во мне командированным специалистом, никто не возвращал готовых решений. Я все делал сам, своей головой, пусть даже где-то не школьными, а кривыми инженерными путями, но пути эти выводили куда надо.

Один раз Инесса Павловна из гороно задержалась у моего стола и постояла над черновиком, вычитывая место, где рядом с решением про кран стоял прикинутый запас по тросу, которого никто не спрашивал. Я просто понадеялся, что она не физичка по образования. Возможно, так и было, потому что она не заинтересовалась и просто пошла дальше вдоль окон. Дождавшись, пока она отойдет, я вычеркнул расчеты по запасу к чертовой матери.

А вот когда дошло до моего спектакля с черновиками, вышло смешно: уродовать оказалось почти нечего. Решения мои и так шли не по-учебничьи, а это уже минус. Эксперт увидит в них не хорошего ученика, а какого-то самоучку с нестандартным мышлением.

Для порядка я развел борьбу вокруг оптики, которую и вправду вспоминал со скрипом: зачеркнул в черновике верный ход, поплутал и вернулся к нему со второй попытки. Троечник, который вдруг одумался и нормально подготовился к экзаменам, все еще оставался в спектакле, просто… Не знаю, пожив в шкуре Ромки, я уже не думал, что оставаться серым бездарем хорошая идея. Почему бы и не блеснуть?

В общем, чистовик я переписал, с удовольствием полюбовался им и сдал за двадцать минут до звонка. Приятно, черт возьми, хоть раз уйти не в последнюю секунду, а по-людски.

Ясенева к тому времени тоже уже сдала и вышла обычным своим быстрым шагом. У дверей она на секунду задержалась и посмотрела в мою сторону. Удивление если и было, то очень короткое, вскользь.

Перерыв между экзаменами я просидел под акацией во дворе. Солнце жарило вовсю, но для меня оно стояло белое, и тень под кустом лежала серая.

Ничего. Жить можно. Я развернул бутерброды и некоторое время потупил, глядя на серые хлеб и колбасу, потом с удовольствием съел. Было вкусно, особенно колбаса.

Тут ко мне подошел Пашка. Он сел рядом и, крутя в пальцах ручку, завел траурную речь о том, что «поплыл на цепях». Он запутался в схеме и не понял, как ток распределяется между ветвями.

Вспомнив, о какой задаче идет речь, я хмыкнул, после чего, взяв у него ручку, нарисовал на обороте номерка цепь.

— Смотри. Представь, что ток — это вода в трубах. Развилка — это два русла. Где труба уже, туда воды идет меньше. Вот твое сопротивление, вот развилка. Где ток будет сильнее?

— Э… Где сопротивление меньше, туда тока пойдет больше, значит… тут… — ткнул Пашка пальцем в бумажку, шевеля губами. — Так это ж… Это ж просто!

— Это и есть просто, Паш. Такие задачи так и решаются, сначала голову включи, реши, куда потечет вода, а формулы — потом.

Рыжий проследил всю цепь до конца и взвыл:

— Е-мое! Сказал бы ты мне это вчера, Ромыч, я бы уже был почти моряк! Ты заранее не мог? — спросил он с укором.

— Не мог, — «сознался» я. — Сам это только на экзамене понял.

Он кивнул с пониманием, после чего убежал искать Витька.

Тут я заметил Ясеневу. Она стояла в нескольких шагах, в тени у забора, причем, судя по всему, давно, а потому слышала все. Поймав мой взгляд, она вздернула носик и, не сказав ни слова, пошла к дверям.

Потом начался финальный экзамен. По русскому, и вот на нем я чуть не вырубился.

Не сразу, а примерно на втором часу. Организм мой, похоже, всю эту неделю работал в долг, и посреди изложения силы внезапно кончились. Как-то разом навалилась усталость, строчки поплыли, текст стал казаться то знакомым, то чужим, и вместо мозгов появилась вата.

Грамматику я к тому времени, слава богу, добил, а вот изложение висело переписанным наполовину.

Дальше работал на морально-волевых.

Я разбил остаток работы на перегоны. Пять минут на то, чтобы перечитать абзац. Пять минут — на переписывание. Главное было не съезжать со строки, а буквы я ровно и канцелярски выводил уже купленной выучкой. За неделю я успел много чего передумать про эту систему и ее прайс, но сейчас ее товар работал честно. И на том спасибо.

Сдал я уже после звонка. Раньше просто не получилось.

Инесса Павловна приняла обе стопки, сверила номерок… и не опустила мою работу в общую стопу. Отложила ее отдельно на угол стола, поверх серой картонной папки с завязками.

— Ваша работа направлена на дополнительную сверку, Гончаров, — сказала она. Голос ее, за три экзамена почти ставший человеческим, снова сделался сухим и официальным, как у диктора новостей. — Результат по вашему индивидуальному коду будет задержан. Известят через школу. Таков порядок процедуры, молодой человек. Хорошего лета.

На крыльце я постоял, держась за перила. Двор пустел, у ворот последние родители разбирали своих.

Все.

Сочинение, история, математика, физика, русский. Больше мне в этом мире сдавать нечего. Разве что экзамен на брата и сына.

А у самых ворот развернулось обычное вежливое окно системы:

Списание завершено: отсутствие цветового зрения.

Активные списания: отсутствуют.

Благодарим за аккуратность расчетов.

И тут мне вернули мир: город проявили разом, как фотокарточку в ванночке. Акация над забором вспыхнула зеленым, немного пыльным и очень южным. Баннер над крыльцом ударил по глазам ярко-красным так, что я моргнул. Небо налилось синим до самого порта, и по нему потекли пушистые белые облака. На кругу стоял красно-желтый трамвай.

Глаза защипало. Стоя у школьного забора, я смотрел на облезлый городской трамвай и ревел. Спасибо, двор к тому времени почти опустел, а единственная бабушка у ворот смотрела на меня с полным пониманием — мол, выпускник, экзамены, нервы, пусть поплачет, милок, заслужил.

Домой я шел через сквер и всю дорогу глазел по сторонам, как приезжий. Желтые бочки с квасом. Синие почтовые ящики. Красные флажки на столбах, оставшиеся с какого-то праздника. Женщина у остановки была в зеленом платье в белый горошек, и я мог бы, наверное, объяснить ей, какое это счастье — видеть, что платье зеленое в белый горошек.

С горки за сквером открывался порт. Над синей водой стояли черные, прямые краны, и какой-то из них был отцовский. Я постоял, посмотрел на них в цвете, как ни разу до этого, и подумал, что натяжение троса — это, в сущности, очень простая вещь. Оно либо держит, либо… нет.

Дома стояла тишина: мать еще была на смене, а Таська, о чем я узнал из ее записки на трюмо, гостила у своей подруги Али.

Сняв кеды в прихожей, я дошел до своей комнаты, увидел подушку… и дальше уже ничего не помнил.