Глава 10. Ротация

Все воскресенье я честно просидел над конспектами, хотя учить было особо нечего, ибо все уже отложилось и ждало своего часа. Видимо, память подростка намного пластичнее, я уже и отвык от того, что можно вот так просто прочесть и запомнить.

В общем, я просто погонял темы по кругу больше для спокойствия матери, которой было важно видеть, что сын занимается.

Так закончилась первая полноценная неделя в новой жизни.

Следующим утром, пока я умывался, мама выгладила рубашку и повесила ее на спинку стула. Отец же, как обычно, ушел в порт затемно, и я его не застал.

Завтрак я еле доел. По прайсу выходило, что к вечеру вкус мне вернут, и я поймал себя на мысли, что считаю до этого момента часы. Все-таки скучно жить, не чувствуя вкуса еды. А вот заикание должно закончиться еще раньше, к полудню.

Денег на сегодняшнее мероприятие не требовалось, к тому же тридцать две копейки так и лежали нетронутыми. Все, что могло мне сегодня понадобиться, так это голова и ручка. Ну и паспорт, наверное.

— Не спеши там, — сказала мать и поставила передо мной кашу. — Перечитай все…

— …д-два раза. А лучше т-три, — закончил я. — Угу, мам. Н-не в-в-в-волнуйся.

— Да ну тебя, заика! — совсем расстроилась она, после чего села напротив и подперла щеку ладонью. — Ладно… С богом. Вроде бы математика у тебя всегда более-менее была.

Она говорила про Рому, у которого математика «более-менее» была на твердую тройку, но, как говорил один дворник, кому и корова невеста.

Таська на кухне не появилась, но, когда я возился в прихожей со шнурками, из-за ее двери донеслось:

— Ни пуха, Ромка!

— К ч-черту, — ответил я.

Когда вышел из дома, у гаражей уже ждал Пашка, а за углом к нам пристроился Витек. Он явился причесанный и подозрительно бодрый. Будь это в моем мире, я бы решил, что парень напился энергетиков.

— Блин, пацаны, я всю ночь просидел, — доложил он с гордостью и подмигнул мне. — Спасибо, Ромка, если эти твои вероятности сработают… Но ты это… смотри, Гончар. Если не сработают, если прогрессии и корней не будет, я тебе эту твою статистику знаешь куда засуну?

— Угу, — сказал я.

А Пашка поинтересовался:

— Куда засунешь, Витек? Вы про че ваще?

— В очень темное и вонючее место, — объяснил Витек. — Ни про че, иди молча.

Пашка пожал плечами:

— А че ты меня затыкаешь? У вас секреты, а я виноват? — И обиделся.

Витек тоже почему-то насупился, так что до школы дошли молча.

А там двор гудел почти как в субботу, только без бабушек с валидолом. К третьему экзамену родня, по всей вероятности, пообвыклась.

За столом «А—К» сидела знакомая женщина в очках, которая меня узнала.

— З-здравствуйте, — сказал я.

— А, Гончаров-без-фотографии, — повеселела она и повела пальцем по списку. — Не пришло твое дело еще, ходит где-то в облоно, видимо. Держи номерок.

Номер мне выпал восьмой — второй ряд, у окна. Кира Ясенева села наискосок впереди. Сам не понимаю, почему я все время выцеплял ее взглядом. Для меня, инженера, она была, конечно, еще ребенком. Так что дело не в ее довольно привлекательной внешности, а, скорее, в высоком росте, отчего Кира выделялась даже сидя.

Витька определили на место далеко сзади, но он не расстроился и, когда поймал мой взгляд, показал большой палец.

Ровно в девять к доске вышла Инесса Павловна из гороно, но регламент повторять не стала.

Дождавшись, когда второй наблюдающий вскроет большой конверт, она сверилась с бумагой и объявила хорошо поставленным голосом:

— Внимание! В соответствии с регламентом Госкомиссии в вашем зале применяется резервный вариант заданий. Плановая ротация. Порядок работы прежний. Приступайте.

По залу прошел взволнованный шелест. Кто-то сзади спросил: «А это как?»

— Так же, молодой человек, — ехидно ответила Инесса Павловна. — Только вариант другой.

Только вариант другой. Ну-ну.

Сзади зашептались, что резервный вариант, мол, просто так не возят, значит, сигнал был, что ответы у кого-то на руках.

— У меня брат в позапрошлом году сдавал, так же было…

Шепот затих, но главное я уяснил. Поступил сигнал. Вопрос только один: из-за чего? Или кого?

Неужели из-за того, как я написал первые два теста? Или дело вообще не во мне?

Додумать не успел, передо мной положили бланк со штампом Госкомиссии, красной полосой по углу и крупным словом «РЕЗЕРВ». Развернув лист, я пробежался глазами по номерам, сверяя структуру.

Ее не было. Тьфу ты, то есть структура была, но не та, к которой я готовился.

Задания стояли не в том порядке, не тех типов и наполовину не из тех тем. Я снова медленно прошелся по ним, выискивая что-то знакомое. Фух… Прогрессия есть, так что Витек спасен. Корни — тоже есть. Но вот дальше шло то, к чему я не готовился: тригонометрическое уравнение с отбором корней, стереометрия с сечением, геометрия на доказательство, и еще, и еще…

Капец…

От осознания сердце вдруг понеслось вскачь, в ушах поднялся тонкий звон, буквы на бланке поплыли и сделались просто значками, а ладони разом взмокли.

Длилось это… долго, и паникующий организм успокаиваться не собирался.

Так что, положив ручку, я сцепил пальцы и подышал так, как научился в той жизни: вдох на четыре счета, потом выдох на шесть. Дышал, пока не отступил звон в ушах.

Значки собрались обратно в задачи.

Тогда я снова взял ручку и занялся тем, что умел делать лучше всего на свете, — дефектовкой.

Через десять минут картина была такая. Из двадцати заданий восемь я мог решить сам, не сильно напрягаясь: уравнения, текстовые задачи, прогрессия, производная. Это все была логика, а логика у меня имелась при себе, проверенная всей прежней жизнью.

Еще штуки четыре я вытягивал кривыми инженерными путями — не по-школьному, но до ответа бы дополз.

А вот оставшиеся восемь… Это были геометрия и тригонометрия в разных сочетаниях, и там у меня зияла черная дыра: теоремы, которых я не видел с прошлой юности, приемы, которые мне всю взрослую жизнь заменял справочник… Да е-мое, с тех времен, когда я все это учил сам, прошло лет тридцать!

Самое обидное, что я знал, откуда это все взялось — из тех самых тем, которые я в первую ночь сам вычеркнул из перечня «Карты Испытания» как редкие. Статистика говорила: в вариантах почти не встречаются. Статистика не соврала. Она просто ни черта не догадывалась про резервный вариант госкомиссии. Вот же я дурак, мог бы вчера подучить и их на всякий случай!

В той жизни про такого попаданца, как я, только книжного, читатели обязательно бы написали автору, что главный герой дебил безмозглый. Да что далеко ходить, я сам и писал, видя нелогичности в действиях книжных героев. Но тут… Да, Роман Петрович, ступил ты как последний дегенерат.

Так, ладно. Подумаем.

Я прикинул свой потолок, и без этих восьми задач выходило баллов шестьдесят из ста, ну, шестьдесят пять, если кривые пути нигде не подведут. Для победы в пари с Семеном Аркадьевичем, директором школы, этого не хватало, потому что балл был нужен выше девяноста.

Тем временем Инесса Павловна шла вдоль окон, заложив руки за спину.

Впереди меня Ясенева уже вовсю писала, но медленнее обычного, с остановками. Видимо, резервный вариант был сложен и для нее. Часы над доской показывали двадцать минут десятого.

Что ж… Придется читерить.

Сфокусировав взгляд поверх бланка, я вызвал «Магазин».

«Требуется компетенция, — сформулировал я. — Математика, уровень выше школьного, срок — до конца экзамена. Экстренно».

Оформление новых списаний приостановлено.

Активное списание: заикание (до 12:00).

Доступен экстренный тариф.

Лимит доверия: 1 из 1.

Значит, и на этот случай у системы было что предложить? Смущал только какой-то «Лимит доверия» — такого пункта мне раньше не показывали. Впрочем, мне вообще ничего не показывали: договор в этой системе был недоступен, а полочки с новым товаром в магазине, похоже, прибавлялись сами по себе рандомно или по ситуации.

В общем, что такое этот лимит доверия и почему он у меня один, я выяснять не стал, время поджимало.

Аренда: экспертная компетенция математик.

Срок: 4 часа.

Списание: цветовое зрение — на срок аренды и далее, до завершения последнего экзамена Испытания.

Комиссия за срочность: 1 час памяти. Период: детство. Необратимо.

Подтвердите.

Необратимо? Слово напрягло, но по большому счету, час памяти из сорока пяти-то лет? Копейки. У меня целые годы лежали такие, что я сам бы приплатил, лишь бы забыть.

Правда, вспомнилась незабвенная Роза Наумовна с ее предостережениями о том, что если договор кажется хорошим, это повод перечитать его снова, часы показывали девять двадцать восемь, а на кону стояло будущее Ромки. Да, именно его, ну не мог я пока относится к этому телу, как к себе.

— Ладно, работаем, — мысленно сказал я и согласился.

Мир выключили.

Нет, свет остался, и зал остался, и солнце в окнах никуда не делось. Просто из мира разом вынули цвет. Красная полоса на конверте стала темно-серой. Зеленая доска тоже. И июньское небо в окне. Черт… Я как будто оказался внутри старой фотографии, и жить в ней мне предстояло двое суток.

Первым делом я зачем-то проверил ручку — черкнул в углу черновика. Чернила легли темно-серым. Умом я понимал, что они фиолетовые, бланк кремовый, а полоса на конверте красная, но ум тут ничего не решал. Ладно. Разберемся с этим позже, в порядке общей очереди.

А потом пришел математик.

Как это выглядит изнутри, рассказать трудно, я и сам готовился к чему угодно, только не к тому, что получилось. Никто не водил моей рукой и не диктовал ответов. Просто я смотрел на тригонометрическое уравнение и видел его насквозь: где оно ломается, за какой конец его брать, что получится через четыре строки. Во мне словно появился равнодушный командированный специалист уровня как минимум преподавателя с физмата.

Я подносил ему задачи, он возвращал решения. Фирма гарантировала качество.

Первый час я молча и жадно работал. Инесса Павловна остановилась у моего стола и постояла над бланком, но я не поднял головы, только сбавил ход и добавил в строку пару лишних выкладок — пусть человек видит процесс. Она пошла дальше, к окнам.

Тригонометрию я сделал чисто. Стереометрию тоже — с сечением и выносным чертежом, любо-дорого поглядеть.

Задачу №17, планиметрию с вписанной окружностью, я изящно решил в пять строк одной подстановкой.

Доказательство в девятнадцатой выстроилось в шесть строчек. Половину этого варианта я бы вытянул и сам, но теперь уже не проверишь. Все решения в этом зале были мои и не мои одновременно, и разбираться, где чье, времени не оставалось. Да и незачем.

А вот на четырнадцатой задаче специалист во мне впервые споткнулся, так что пришлось к ней возвращаться позже.

Я перечитал условие. Задача с параметром, та самая, что в обычных вариантах шла у «Карты» первым номером программы. Только здесь в условии сидела дырка. При тех данных, что были напечатаны, того, что требовалось найти, не существовало. Числа спорили друг с другом. То ли ошибка составителя, то ли опечатка на месте знака в резервном варианте, который, похоже, вычитывали не так усердно, как основной.

В той жизни я навидался таких вещей в чертежах. По опыту получалось, что заказчик всегда прав, пока письменно не зафиксировано обратное.

Так что я поступил как на приемке. Внизу бланка ровным канцелярским почерком написал:

«В условии противоречие — данные несовместны, выкладка прилагается.

Привожу решение для обоих допустимых прочтений условия».

И решил оба варианта, разгородив их чертой.

Про свой задуманный спектакль я вспомнил только в середине третьего часа и аж вспотел, потому что передо мной лежал ровный чистовик без единой помарки, решенный от корки до корки. У троечника Гончарова таких работ быть не могло. Такие вообще бывают у полутора человек на город. А то и область.

Поэтому, вернувшись к началу, я стал уродовать работу. В двух задачах переписал короткие ходы на школьные, сделав длинно и сложно. В черновике развел положенную борьбу: ложный заход, стрелки, пометка «не то» на полях. Красивое шестистрочное доказательство в девятнадцатом превратил в тупик: верное начало, лобовая атака, обрыв на середине, а в черновике рядом с таким же обрывом появилась пометка «не помню теорему». В чистовике после обрыва я оставил пустое место, будто надеялся вспомнить.

Это была та самая задача, которую я по плану оставлял нерешенной, и бросать ее, уже готовую, стало до того жалко, что я повторял себе, как заклинание: план правильный. Троечник имеет право на подвиг, да, но на совершенство он права не имеет.

Семнадцатую я тоже перечитал… и оставил как есть. Решение как решение, изящное или нет, главное, что придраться не к чему.

В девятнадцатой я в итоге проиграл самому себе. Сидел над этим… Черт, да, вроде все как полагается, а глядеть было тошно. Я за всю ту жизнь не подписал ни одного чертежа с ошибкой, о которой знал.

В общем, за пять минут до звонка выяснилось, что не подпишу и этот. Вписал решение в оставленное пустое место в темпе, от которого заныли пальцы. План летел ко всем чертям.

В черновике осталось «не помню теорему», и пусть читают как хотят: вспомнил в последнюю минуту, такое случается.

И пошло оно все к черту ради маминых пирожков и заботы.

Сдавал я последним. Зал к тому времени вытек по одному; Ясенева закончила минут за двадцать до конца и пошла к столу с недовольным лицом, как у человека, которому сбили привычную настройку. Наблюдающая приняла у меня обе стопки, сверила номерок и сказала: «Свободны».

На крыльце меня ждали Витек с Пашкой.

— Гончар, прикинь! — заорал Витек, сияя, как самовар. — Ну ты же видел? Была прогрессия! И корни! Корни я сам сделал, понял, сам! Ну, почти сам. Стати-истика твоя сработала, мать ее так!

Он произнес это свое «стати-истика» с таким смаком, что я невольно улыбнулся.

— Причитается с тебя, — сказал я ему без заикания и без единой запинки, потому что полдень давно прошел, и система закрыла мой долг.

— А то! — усмехнулся Витек. — А ты как?

— Нормально. Вроде.

— А смурной чего тогда? — спросил рыжий Пашка. — Устал, что ли? Слушай, айда в четверг на Косу. Все сдадим — и купаться. Вода уже — во!

Он показал мне большой палец, и я сказал «угу» раньше, чем успел подумать: привычка. Потом они вдвоем ушли к трамваю, наперебой пересказывая друг другу задачи.

А у ворот меня окликнули.

— Гончаров!

Это была Ясенева, которая стояла у столба с расписанием консультаций. Вид у нее был недовольный, но не мной, думаю, а тем, как сдала.

— Четырнадцатая задача, вспоминай, — бросила она без предисловий. — Та, что с параметром. Ты до нее дошел?

— Дошел.

— И что у тебя вышло? Там условие… — она поискала слово, — кривое какое-то.

— В этой задаче данные несовместны, — ответил я. — Опечатка в знаке, скорее всего. Я написал обоснование и решил оба прочтения на всякий случай. С ошибкой, и без.

Ясенева удивленно посмотрела на меня, а потом рассмеялась в голос. Как выяснилось, смеялась она легко и заразительно, и я бы, пожалуй, полюбовался, если бы веселилась девчонка не надо мной.

— Оба прочтения, ну-ну, — сказала она, успокоившись. — За четыре часа, да еще и с обоснованием. Гончаров, ты хоть меру знай, когда заливаешь.

— Врет он все, — сказал сзади Черкасов. Он шел мимо с Тимуром, но, понятно, мимо такого пройти не мог. — Забыла, что ли, как у него в субботу шпоры искали? А теперь у него, ха-ха, оба прочтения. Пойдем, Кир, чего ты с ним стоишь? Еще зазнается.

Ясенева хмыкнула, задрала носик и гордо направилась к трамваю. Черкасов ухмыльнулся и бросился догонять. Тимур постоял и побрел за ними.

А я, понятно, доказывать никому ничего не стал. Что тут доказывать? Все, бланк сдан, решения записаны. Изящные и неизящные.

Двор понемногу пустел, и физрук с повязкой уже снимал со столба баннер, сворачивая его в тугой рулон. Кумач в моих глазах был цвета мокрого асфальта. Город за воротами стоял такой же: серые акации, трамваи, платья на женщинах у остановки. Смотреть на это было можно. Жить в этом, я подозревал, будет скучнее, но двое суток не срок, я в командировках больше выдерживал.

Высокое белое солнце стояло на сером небе, как в плохом кино. Щурясь на него, я пытался понять, что ощущаю при слове «купаться». Плавать я умел, это знание было при мне, как умение ходить. А вот как научился… вспомнить не мог. Где это было? Речка, пруд, море? Кто учил — отец, дед, пацаны со двора? У каждого человека есть эта картинка: чьи-то ладони под животом, вода в носу, первый самостоятельный метр и берег, который вдруг далеко. У всех есть. У меня на этом месте было гладко и пусто.

Комиссия за срочность. Один час памяти, период — детство. Вот его, видимо, и списали, не потревожив соседних. Просто в моей памяти о прошлой жизни стало на одну картинку меньше, и я теперь даже знал, на какую.

А может я просто забыл? Ну бывает же?

— Перегрелся, — сказал я себе.

Неделя такая, тут забудешь не только речку. Вернется вкус, вернется цвет, высплюсь как человек… и вспомню! А забыл я какую-то ерунду, сто пудов.

Я говорил себе это всю дорогу до дома и почти поверил сам себе.

Свое изящное решение задачи №17 я вспомнил уже на крыльце дома и выругался.

А и ладно. Будь что будет.