Глава 9. День первый

Взяв картонный квадратик с числом «27», я вошел в здание.

Профильный зал устроили в актовом. Столы там располагались в шахматном порядке, и на каждом белела бумажка с номером. Двадцать седьмой оказался в третьем ряду у прохода.

Впереди, через два стола, села Ясенева, разложив две ручки параллельно друг другу. На задних рядах обнаружился Витек, который поймал мой взгляд и издали показал большой палец. Я кивнул. У нас с ним по-прежнему было «все в силе», и я по-прежнему не знал, что именно.

Наблюдающих оказалось трое, все чужие: двое мужчин и женщина из гороно с хорошо поставленным голосом диктора. Видимо, специализировалась на массовых мероприятиях. Ровно в девять она этим голосом зачитала регламент, практически слово в слово повторив то, что нам уже говорила Клавдия Петровна.

— Господа выпускники, прошу внимания. Меня зовут Инесса Павловна, я инспектор городского отдела народного образования и уполномоченная попечителя учебного округа…

Все замерли, старательно слушая, словно от того, как хорошо ты выслушаешь ее, зависели результаты Испытания.

— В старых русских гимназиях выпускные экзамены называли испытаниями зрелости, — продолжала она. — За прошедший век изменились задания, правила и сама школа, но название сохранилось не случайно. Сегодня от вас требуется показать не только то, что вы запомнили, но и то, способны ли вы самостоятельно рассуждать, принимать решения и отвечать за свою работу. Результаты Единого испытания станут основанием для выдачи аттестата зрелости и поступления в высшие учебные заведения. Наша страна готовит новые лунные экспедиции, расширяет научные и инженерные программы. Возможно, кто-то из присутствующих однажды будет рассчитывать орбиты, проектировать станции или работать там, куда сегодня долетают только автоматические аппараты. Но всякая большая работа начинается с малого — со способности спокойно прочитать условие и честно решить поставленную задачу…

Я готов был спорить, что вижу ту самую Инессу Павловну, которая звонила насчет меня директору, и тут меня осенило, что, может, прицепилась она еще и потому, что в деле моем имелась помарка, связанная со здоровьем. Но как бы я из-за этого к ней ни относился, речь женщины вдохновила даже меня.

А она уже перешла к требованиям:

— Ваш зал относится к профильному потоку, и результаты ваши заносятся в отдельную окружную ведомость, однако задания, время и порядок проверки для всех выпускников едины. Пакет с заданиями, скрепленный государственной печатью, будет вскрыт в вашем присутствии. После сигнала проверьте количество листов и внесите в работу шестизначный код. Фамилию и название школы указывать не следует. Разговоры, обмен записями и использование посторонней помощи ведут к прекращению испытания. Если потребуется дополнительный лист, медицинский работник или разрешенный выход из зала, поднимите руку. Наблюдатель подойдет к вам сам. Разъяснять смысл заданий комиссия не вправе. Если формулировка покажется вам спорной, письменно укажите, как именно вы ее поняли, и обоснуйте решение. Такое замечание будет рассмотрено предметной комиссией вместе с работой.

Пока она говорила, я с интересом слушал собственное сердце, которое гулко стучало быстрее обычного. Вот уж чего не ждал. Сколько у меня за плечами было таких процедур, а поди ж ты. Организму было семнадцать, и он всерьез боялся первого в своей жизни настоящего боя.

Тем временем Инесса Павловна сделала паузу, внимательно изучая наши лица, после чего дала пару советов:

— Не торопитесь, ребята, не смотрите на соседей. Прочитайте весь вариант, распределите время и начинайте с того, в чем уверены. Сегодня здесь нет учеников сильных и слабых, любимых и неудобных. Перед комиссией будут только ваши работы. Желаю каждому выдержать испытание с честью и получить тот результат, которого он достоин. С Богом, господа выпускники… — Она посмотрела назад и торжественно сказала: — Председатель комиссии, вскрывайте пакет.

Единое испытание началось, когда один из мужчин раздал бланки со штампами, а второй вышел к доске и открыл ее.

Там значились три темы.

Первая называлась «Духовный рост героя в русской классической литературе», и я мысленно порадовался, потому что тема была отработана вдоль и поперек. Образцы из серой стопки были написаны ровно про такое.

Вторая тема шла по военной прозе.

А третья была свободная, и звучала она так: «Человек на Луне — зачем?» И вот ее-то я и решил взять. Ну не про духовный рост героя же писать инженеру?

По залу прошел шумок, кто-то сзади азартно зашептал «беру, беру». Я сидел, смотрел на доску, и мне стало одновременно горько и смешно. В прошлой жизни о таких темах вспоминали только по особым случаям вроде Дня космонавтики, и при обсуждении в сети побеждал обычно ответ, что, мол, незачем, сдался вам этот космос, лучше дороги почините.

А здесь ее выносили на главный экзамен страны, и семнадцатилетние подростки, судя по всему, отвечать собирались всерьез.

Я подтянул к себе черновик. План у меня был готов давно, еще с ночей над «Картой»: писать хорошо, но по-человечески. Хотелось показать крепкого середнячка, который после того случая, когда едва выжил после утопления, взялся за ум и которому есть что сказать.

К тому же потолок тут был встроен в сам предмет: сотню за сочинение, если верить «Карте», не ставили никому и никогда, жанр не позволял. Так что я рассчитывал взять девяносто пять или около того.

А сказать мне было что. Вот тут никакого спектакля не понадобилось.

Я писал про то, что на Луне нет ничего: ни воздуха, ни воды, ни нефти, ради которой стоило бы гонять ракеты. И что лететь туда кажется глупостью… пока не вспомнишь, что человек вообще все главное в истории человечества делал без особой причины. Незачем было рисовать на стенах пещеры, ставить парус, когда есть весла. Каждый раз находились серьезные люди, объяснявшие, что дороги важнее. И вообще, лучше учителям зарплаты повысить.

Дороги и учителя и правда важнее. Вот только почему-то страны, которые перестают смотреть в небо, вскоре начинают экономить и на дорогах. Освоение Луны — это не ради чего-то конкретного, скорее, это то, каким народ видит себя: обществом, у которого все позади, или социумом, перед которым открыты все пути, а значит, и лунные базы тоже обязательно нужны.

Про то, откуда это знаю, я писать не стал. Про страну, которая свела свою станцию с орбиты и забросила амбициозные программы освоения космоса… здесь не слышали — и слава богу.

Писал я на вдохновении, не отвлекаясь, пока мое внимание не привлекло какое-то движение.

Игорь Черкасов поднял руку, дождался наблюдающую и зашептал ей что-то, кося в мою сторону. До меня долетело «шпаргалки» и «под партой».

Инесса Павловна, женщина с голосом диктора, подошла ко мне уже с одним из мужчин.

— Встаньте, пожалуйста, — без выражения сказала она. — Карманы выверните. И бумаги на столе к досмотру предъявите.

Я встал и показал. Вывернул карманы, показав паспорт, платок и запасную ручку. Достал из-под парты сверток с пирожками в вафельном полотенце. Продемонстрировал на столе бланки и черновик со штампом. Наблюдающая просмотрела черновик на просвет, заглянула под столешницу и под стул, велела отогнуть манжеты.

Зал внимательно наблюдал, прямо-таки затаив дыхание. Кира Ясенева тоже обернулась и смотрела не на женщину, а на меня. Не знаю, чего она ждала, но осталась разочарована. Я спокойно стоял и ждал, когда можно будет продолжить сочинение. Кира задержалась взглядом на моих бумагах, где не было ничего, кроме моего же почерка, и отвернулась к своей работе.

Ничего интереснее маминых пирожков с вишней, которые вытащили из свертка на всеобщее обозрение, вызвав смешки, у меня не нашлось.

Инесса Павловна выпрямилась, поджала губы и пошла обратно. Возле Черкасова она задержалась.

— А вы займитесь работой, молодой человек, — сухо сказала она. — Еще один сигнал без оснований — и пересядете в общий зал. Порядок один для всех.

Уши у Черкасова цветом сравнялись с ярко-красным баннером над крыльцом.

А я сел и вернулся к сочинению.

Вот только вышла загвоздка. Изначально в двух местах я собирался работу аккуратно испортить, но не вышло ни в одном.

Чуть перевранную цитату из классика я набросал в черновике по памяти, а при переписывании на автомате поставил слово на место. Исправлять было поздно, да и душа противилась корежить вечное.

Вторым номером шел звонкий юношеский перехлест, этакий максимализм, где я говорил, что пусть лучше граждане голодают, потерпят ради блага Родины, зато всему миру покажем, кто есть кто в космосе. Я написал это на вдохновляющем подъеме и собирался продырявить этим логику, ведь такие дыры очень нравятся проверяющим, сразу видно живого человека. Перечитал — и пожалел. Слова были наивные, но когда-то вся страна жила этой идеей. Убрать их все равно что предать тех, кто жертвовал своим комфортом и удобством ради великих побед великой страны. Так что портить ничего не стал.

Так что вся грязь ушла туда, где ей и место, в черновик. Он у меня к тому времени был правильный, рабочий. Имелись там и два зачеркнутых начала, и стрелки, перестановки абзацев, и вообще, по черновику четко прослеживалось, как человек мучился.

Чистовик я переписал за сорок минут. Почерк теперь был ровный, буква к букве, купленная у системы выучка нигде не спотыкалась, и, сдавая работу, я испытал чувство глубокого удовлетворения. Листы вышли чистые — без единой помарки и исправления. Красота, залюбуешься.

Ясенева сдала обе стопки за полчаса до срока и, не оглядываясь, спокойно вышла из зала — будто отсидела очередную контрольную.

Чуть выждав, следом за еще парочкой учеников сдал свою работу и я.

На перерыв всех выпустили во двор. Найдя свободный край скамейки под акацией, я развернул полотенце и стал есть пирожки. Они были мягкие, но такие же безвкусные. Я жевал и вспоминал, как мать с любовью заворачивала их утром, каждый отдельно.

И тут рядом воздвигся рыжий Пашка. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел на пирожки, глотая слюни.

— Б-бери, — сказал я и подвинул полотенце к нему.

Рыжий взял. Потом взял еще. Вдумчиво и с уважением съел, жмурясь на солнце.

— У твоей мамки руки золотые, — сообщил он с набитым ртом. — С вишней! Слушай, а чего ты сам-то? Ты ешь, ешь. Вкусно же!

— Вкусно, — согласился я, давясь вторым пирожком.

Врать я уже наловчился так, что и сам почти верил. Вишня, судя по лицу пацана, была на месте, тесто тоже. Просто досталось все это сегодня рыжему, а мне… ни хрена. Ну и ладно… Почерк того стоил.

— Какую тему взял, Ром? — спросил Пашка, дожевывая. — Я «лишнего человека». Пишу и чувствую, что будто про себя, до того складно идет. Может, хоть тут повезет.

— А я про Луну, — сказал я.

— Во ты смелый! — удивился он и покачал головой. — Про Луну пусть космонавты пишут. То ли дело лишний человек: вот он я, весь тут, изучай — не хочу…

История началась в час.

Тот же зал, только солнце переехало на другие окна, и номерки на входе тянули заново. Мне выпал одиннадцатый, во втором ряду. А через проход слева усаживался Витек — везло мне сегодня на соседей. Задания шли, как я и ждал по «Карте»: даты, соответствия, два развернутых вопроса.

Выдохнув, я включил зубрилу.

Даты из моей памяти шли идеально, потому что их я и правда знал, вбил бессонными ночами намертво. Развернутые вопросы — строго по учебнику, абзац за абзацем, с оборотами составителей: «объективные предпосылки», «взвешенный курс», «преемственность». Ни одной своей мысли, хотя они у меня имелись, но лучше бы их никто не читал. Все-таки человек, который смотрит на страну снаружи, видит не то, что пишут в учебниках для ее школьников.

Короче, половину я сделал за час. И тут слева кто-то едва слышно прошипел.

— Гончар… — Витек лежал грудью на столе и делал вид, что думает. Шипеть уголком рта он, похоже, умел виртуозно, годы тренировок. — Слышь, Гончар, гибну капец как. Дай даты скатать, как договаривались. Век не забуду.

Вот оно, значит, что у нас было «в силе»…

Наблюдающая шла спиной ко мне вдоль дальнего ряда. До ее разворота оставалось секунд сорок, и соображать надо было быстро. Давать ему даты подчистую я боялся. Витек, спалится с бумажкой сам и потянет меня. А не спалится, так сдаст лучший в своей жизни экзамен, и кто-нибудь въедливый спросит, с чего это вдруг.

Нет, меня оба варианта не устраивали. Но и не дать совсем ничего было нельзя. Пашка уже рассказывал, что Витек обидчив. К тому же, что важнее всего, он о чем-то там договаривался с покойным Ромкой, а долги я всегда платил исправно.

Решение пришло, стоило взглянуть на черновик. Там, где я писал даты, был и мусор — мои ложные ходы, хронология, которую я по плану спектакля выстроил, перепутал и аккуратно, одной линией, зачеркнул. Читалось все прекрасно.

Подвинув черновик на край стола, мусорным углом к проходу, я отвернулся к окну — типа, чтобы думать.

Через полминуты слева зашуршал Витек. Бросив туда взгляд, я увидел, как он строчит, одновременно глядя и на черновик, и на свой листок. Как бы косоглазие у него так не развилось, думал я, а сам мучился угрызениями совести. Парень попросил помощи, а я подсунул ему брак, причем сделал это расчетливо, для собственной безопасности. А потом плюнул. Даже черновые даты уже дадут ему больше, чем он сделал бы сам.

Работу я сдал по всем правилам, вместе с подписанным черновиком.

А потом, мысленно насвистывая, пошел на воздух.

На крыльце ударило в глаза солнце, а у ворот меня догнал Витек.

— Ну ты голова! — просиял он и хлопнул меня по плечу. — С меня причитается, Гончар. Весь третий блок! Ну ты красавец! Спасибо!

— К-который весь? — спросил я, и что-то у меня внутри поехало вниз. — Т-там же зачеркнутое было, Витек. Много.

— Ну, было. — Витек безмятежно пожал плечами. — Так я ж не дурной, зачеркнутое катать. Зачеркнул — значит, ошибка была. Я то взял, что чистое стояло. Ну, половину. Вторую и сам знал, ты чего. Я ж не совсем.

Выходило, что подсунул я ему брак, а скатал он только годное. Жулик из меня получился неважный, и я, пожалуй, был доволен, что все так обернулось. По крайней мере, совесть успокоилась.

Но кое-что Витьку с меня все-таки причиталось. Оглядев двор — толпа расходилась, физрук отвоевывал клумбу у последних бабушек, — я потянул Витька за рукав в сторону, к забору.

— Б-бери ручку, — сказал я. — Записывай.

— Чего записывать-то?

— Математика. В п-понедельник. Что учить. Т-точно б-будет.

И надиктовал ему, спотыкаясь на каждом втором слове, суженный список: уравнение с параметром, прогрессии, планиметрия с вписанной окружностью, преобразования с корнями — самое ходовое из статистики «Карты», то, что ложилось в каждый вариант.

Витек писал на обороте какой-то квитанции обгрызенной ручкой, все быстрее и быстрее, потом поднял на меня глаза. В его голове явно шла работа.

— Гончар, это не мое дело, конечно… А ты откуда знаешь, чего будет?

— Статистика, — сказал я чистую правду. — П-пробники. За д-десять лет. Все п-повторяется.

— Стати-истика, — повторил Витек с уважением и спрятал квитанцию куда-то за пазуху, к самому сердцу. — Слушай, ну ты голова. Я говорил, что ты голова?

— Угу. И вот еще. Не скатывай в п-понедельник. Реши сам. Целее б-будешь.

— Да я и не собирался, — соврал Витек не задумываясь.

На крыльце было тесно от выпускников и родителей, и через эту толпу шел Черкасов со свитой. Поравнявшись, он выдал:

— Видали, народ, как Гончар строчил? Когда в голове пусто, остается только брать объемом, ха-ха-ха!

Несколько родителей повернули головы. Кто-то хмыкнул, кто-то шикнул. Я пожал плечами. Тупая шутка, это даже свита Черкасова поняла.

— Игорь, тебя во дворе не учили, что сдавать западло? — угрожающе протянул Витек. — Все видели, как ты Ромку сдал. Еще и ни за что.

Больше он ничего не сказал, и мне подумалось, что его отец тоже работает в порту.

Мы вышли за ворота вместе, и там он свернул к своим, к какому-то длинному сутулому парню с челкой, а я пошел прямо.

И шагов через десять почувствовал спиной взгляд.

У ворот, чуть в стороне от последних родителей, стоял немолодой, незаметный человек в сером костюме. На юге, в июньскую жару, он был на весь двор один такой — в костюме и при галстуке, — но его это, похоже, нисколько не занимало. В руках был блокнот.

Мужчина без интереса посмотрел на меня, потом опустил глаза и что-то записал.

Я прошел мимо, не сбавляя шага. Мало ли в городе людей с блокнотами, сказал я себе. Инспектор какой-нибудь. Учет посещаемости. Озеленение.

Только записывал он, глядя на меня.