Глава 12. Та самая Коса

Разбудило меня жаркое послеобеденное солнце, которое нагло накрыло голову так, что я еще с закрытыми глазами понял, что продрых все, что только можно.

Будильник, поставленный на стул, почему-то промолчал. Взяв его, я поднес к уху: он работал, вот только стрелки показывали начало пятого. Судя по солнцу — дня. Проблема была в том, что рычажок звонка стоял в выключенном положении. Сам он туда переехать не мог, если только я его спросонья не вырубил. Но ничего такого не припоминалось.

Сев на кровати, я прислушался к себе. Чувствовал себя странно. Голова вроде была ясная, только какая-то… не знаю, как объяснить. Звонкая? Да и тело, от шеи до пяток, я, похоже, отлежал. Есть хотелось так, будто всю эту неделю я не экзамены сдавал, а вагоны разгружал на хлебе и воде.

На кухне за столом сидела Тася со своей вечной книгой, правда, уже другой. Присмотревшись, я одобрительно хмыкнул: «Миллион приключений» Кира Булычева. Рад, что любимый фантаст моей молодости творил и в этом мире.

Сестренка подняла голову, кивнула:

— Проснулся?

— Угу. Слушай, а какое сегодня число? — спросил я скрипучим со сна голосом.

— Девятнадцатое, — отозвалась Тася. — Пока еще. Но если бы ты поспал еще, было бы двадцатое. Июня, если тебя это интересует.

Вот же язва.

— А день какой?

— Четверг, — вздохнула она, переворачивая страницу. — Слушай, Ромка, ты вчера как вернулся с Испытания, так сразу вырубился, а потом проспал всю среду и почти весь четверг. Мама перепугалась, заходила слушать, дышишь ты там вообще или как. Даже скорую чуть не вызвала.

— А будильник кто выключил?

— Я, кто же еще, — пожала она плечами. — А то он звенит, блин, а ты валяешься. Жалко же будильник. Да и достал он меня. Читать мешал.

— Спасибо, Тась, — сказал я.

— Да пожалуйста. Из-за тебя я, между прочим, вчера у Альки ночевала. У нас тут все на цыпочках ходят, слова громко не скажи. У Альки дома хоть разговаривают по-человечески.

На удивление словоохотливая Таська продолжала разглагольствовать о том, как некоторые слишком важничают и не дают житья остальным со своими экзаменами, а им, между прочим, тоже хочется нормально каникулы проводить, а не читать все время.

Пока она нудела, я бахнул кастрюлю со вчерашним супом на плиту, но не дождался, пока он согреется толком, и съел половину того, что мать наготовила, зажевывая хлебом. Суп был обыкновенный, гороховый, но после недели на вате казался праздником. Прямо пища богов какая-то.

— Кстати, твой Пашка приходил, — сообщила Тася, не отрываясь от книги. — Два раза. Звал на море, они всей компанией пошли. Я сказала, что ты спишь. Он не поверил и пришел проверить. Постоял под дверью, послушал, как ты храпишь, и ушел довольный.

— Чем это довольный? — спросил я.

— Сказал: храпит — значит, живой. И ушел. Дурачок какой-то этот рыжий.

Возразить было нечего.

Потом я пошел умываться и застрял у зеркала. С него на меня смотрел заспанный лохматый пацан с отпечатком подушки во всю щеку, зато совершенно счастливый на вид. Я умылся холодной водой, пригладил вихры, и тип в зеркале сделался чуть приличнее. За две недели я к нему притерпелся.

В комнате я по привычке выдвинул ящик стола. Хозяйство лежало на месте: расписание, сложенное вчетверо, и тридцать две копейки столбиком. Весь мой капитал в этом мире. Хмыкнув, я задвинул ящик обратно.

Вернувшись со смены, мать первым делом, даже не сняв косынки, потрогала мне лоб. Температура ее устроила, но ненадолго. Она метнулась за стеклянным ртутным градусником и замерила. Градусник показал 36,7 °C. Эта доля десятых выше нормы ее смутила, но она махнула рукой, а потом и вовсе оттаяла и обрадованно сказала:

— Ожил Ромка! Ну и слава богу. Я уж думала, что, если ты и сегодня будешь дрыхнуть, вызову врача.

— Маме лишь бы врача вызвать, — сдала ее Таська. — А папа сказал, чтобы она тебя не трогала. Типа, ты свое отработал, теперь нужно отдохнуть.

Отец, стало быть, отстоял мой сон. Что ж, этот мужик, который был моложе меня в прошлой жизни и куда серьезнее, нравился мне все больше. Повезло Ромке.

— Садись, сынок, за стол, — велела мать. — Худой стал, аж смотреть страшно! Я пирожков напекла, пока ты спал. С вишней, как ты любишь. Сейчас погрею.

Пирожки она грела на сковородке, под крышкой, и по кухне пошел дух теплого теста. Вспомнилось, как на прошлой неделе я ел ее выпечку, как солому, нахваливал и следил, чтобы лицо не подвело и достоверно отобразило энтузиазм.

Теперь все вышло наоборот. Лицо и подвело, потому что стоило откусить пирожок, как я пропал. Вишня была горячая, кислая и сладкая разом. Тесто легкое, снизу чуть прихваченное, с корочкой, где сковородка. И все это вместе оказалось до того настоящим и безумно вкусным, что в глазах всерьез защипало.

Я уткнулся в кружку с молоком и переждал, пока щипать перестанет. Все-таки плакать, поедая пирожки, — это подозрительно для любого, не говоря уж о чрезмерно тревожной матери. Короче, я выпил полкружки, прежде чем рискнул поднять глаза.

Но мать, конечно, заметила.

— Ты чего? — спросила она, приглядываясь.

— Горячие, — сказал я. — Вишней обжегся.

— Врешь, — с удовольствием постановила она. — Просто у тебя, Ромка, весь месяц столько переживаний было! Думаешь, мы не видели? А теперь вот отстрелялся, отоспался — отпускает. Это хорошо, Ромка. Ты ешь, ешь…

Я ел. Ел пирожки один за другим и думал, что за такую еду этому миру можно простить многое. И серую неделю, заикание, вату во рту. Кое-что покрупнее — тоже.

— Прошелся бы хоть по набережной, — сказала мать, убирая со стола. — Погода какая стоит. Экзамены сдал, все лето твое, а ты бледный, как из подвала вылез. Только к воде не лезь. Хочешь, конечно, сходи к морю, но в воду лучше не суйся. Не надо.

— Да, мам, пройдусь, — сказал я. — Просто не сегодня.

Чуть позже пришел отец и, как обычно, помыв руки, сел ужинать.

— Ожил наш выпускник, — доложила ему мать, выставляя тарелку. — Отоспался, поел. Вон и румянец вернулся.

Отец выслушал сводку и посмотрел на меня испытующе:

— Ну че, Ром? Живой?

— Живой.

— Результаты когда объявят?

— Сказали, недели через две.

Он кивнул и больше ни о чем не спрашивал.

Вечером я собирался устроить всей этой неделе разбор, потому что накопилось инфы, которую требовалось обработать, но только прилег на минуточку, как очнулся уже утром от умопомрачительного запаха жареных гренок с кухни. Система, к слову, до сих пор молчала — ни окна, ни строчки. Ну и пусть, я по ней не скучал.

О нет, исследовательский интерес во мне кипел, чего скрывать. А у кого бы не кипел? Но был в ее использовании какой-то подвох, сам не пойму какой. Словно на той стороне торговал умениями какой-то садист, а потакать ему не хотелось. Хотелось продумать стратегию на жизнь, провести инвентаризацию умений самого Ромки, оценить перспективы, после чего уже подступаться к торговле с кем бы то ни было.

***

На следующее утро родители ушли рано, и завтракали мы с Таськой вдвоем. А потом она встала в дверях моей комнаты, и книги при ней не было. Это само по себе настораживало.

— Ром, пошли проветримся, — сказала Тася. — Ты на человека пока не похож, и мне мама велела тебя выгуливать. И проветривать, а то завшивеешь.

— Так уж прямо и велела? — усомнился я.

— Ну… почти. Ты же ей сам вчера обещал, так что собирайся!

Гулять так гулять.

— Ну, тогда мой посуду и идем, — сказал я, коварно ухмыляясь.

— Все бы тебе бедную сестричку запрячь, — вздохнула Таська и пошла мыть посуду.

Собираясь, я взял с собой все накопления — вдруг пригодится — и прихватил мусор, чтобы выбросить по дороге.

Гуляли мы долго. Сначала прошли знакомыми улицами, а потом мимо рынка.

— Картошечка молодая! — кричали нам вслед из рядов.

— Клубника сладкая! Самая сладкая, подходи, не пожалеешь!

— Черешня! Черешня!

Потом потянулся бесконечный бетонный портовый забор с воротами через каждые двести метров. За ним лязгало и гудело, а над ним нависали стрелы кранов.

— Папка вон на том, наверное, — указала Таська на крайний.

Акации стояли по-летнему пыльные. Город после моей черно-белой недели все еще казался чересчур ярким, так что я шел и жадно глазел по сторонам. Таська шагала рядом, как конвоир, и рот у нее не закрывался. Впервые за все время я наконец-то увидел в ней не шпиона, а обычную четырнадцатилетнюю девчонку, больше похожую на олененка с ее длинными тощими ногами и выпирающими коленками.

Я не спрашивал, куда мы идем. Во-первых, из принципа, решив, что раз мать поручила ей меня «выгуливать и проветривать», то пусть и решает сама, где именно. А во-вторых, на полдороги я начал догадываться, куда мы идем. Догадка мне не понравилась, потому что, если я прав, Таська снова превращалась в шпиона.

Когда дома и забор кончились, под нашими ногами вместо асфальта пошел песок с сухой колючей травой, а впереди открылась вода — много, до самого горизонта — и длинная песчаная стрелка, уходившая к небу. Справа на мелководье торчали черные сваи старого пирса. Над ними орали чайки. Пахло тиной, солью и горячим песком. Место было тихое и просторное.

Тася замолчала еще у забора, и по этому молчанию я понял, куда меня привели.

Коса. Та самая.

Тридцать первого мая случилась трагедия, про которую мать говорила «тот случай». Ромка тогда утонул и умер, но по какой-то мистической причине тело осталось жить. Как выразилась система, «освободилась жилплощадь», или как там было. Где именно это произошло, я пока не знал, но спрашивать не стал. Какая разница?

Народу на Косе было немного. Далеко у пирса плескались пацаны, в траве лежал чей-то велосипед со спущенной шиной. На отшибе стояла облупленная, когда-то голубая фанерная спасательная будка. По ее бочине шли большие белые буквы «ОСВОД СОЮЗА», рядом висел плакат, выцветший почти добела: пловец в шапочке, буйки, а от надписи осталось только «…ЗА БУЙКИ». Дежурного не наблюдалось.

Таська дошла до сухого теплого песка, разулась и села, обхватив коленки. Я опустился рядом, с наслаждением вдыхая полной грудью соленый мокрый воздух. Море перед нами было мелкое, а оттого светлое и тихое. Вода у берега была такой прозрачной, что по дну ходили солнечные пятна.

— Купаться будешь, Ром? — спросила Тася, глядя перед собой.

Вопрос был простой. Июнь, жара, вода как парное молоко, о чем тут спрашивать? Да любой семнадцатилетний пацан уже поднял бы тучу брызг. Но вопрос был с подвохом.

— Попробую… — сказал я.

Разувшись и закатав штаны до колен, я пошел к воде.

Песок был горячий сверху и прохладный в глубине, у самой кромки — мокрый, плотный, гладкий. Мелкая волна доползала до моих следов и слизывала их. Вода начиналась в шаге, теплая даже на вид.

Я сказал себе: шагни.

И не шагнул.

Я постоял, набрал воздуху, как перед нырком. Скомандовал себе по-хорошему. Потом по-плохому. Не вышло ни так ни эдак. Тело как парализовало.

Тогда я попробовал схитрить. Отошел вдоль берега шагов на десять и приблизился к воде с другого места, между делом, не глядя. Хитрость не сработала. У самой границы мокрого песка я остановился так же намертво, как в первый раз.

Шаг не делался.

Да что за фигня?

Голова у меня при этом была в полном порядке, и это оказалось самым поганым. Я все понимал: вода теплая, дно ровное, глубины никакой, до пацанов у пирса докричаться можно шепотом. А я стоял у кромки столбом, и что-то внутри не пускало дальше. Страх точно был не мой, потому что свои страхи я знал наперечет, и море, начальство и темнота в их число не входили.

Нет, этот ужас был чужой, и достался он мне вместе с «жилплощадью».

И тут меня накрыло.

Мир мигнул, и я оказался… нет, там же, но в другое время.

Рассвет. Ровная серая вода до горизонта. Холодный мокрый песок. Желтый бок гитары со стертым якорем. И кто-то рядом.

Я его не вижу — в этой памяти, как в видеозаписи, вообще нет опции «посмотреть по сторонам», — но этот кто-то есть, ждет и что-то говорит. Вернее, предлагает Ромке. Что предлагает — не разобрать: на этом месте глухо. А потом я (он) отвечаю. Одно слово, сказанное вслух, ломким мальчишеским голосом. Единственное слово во всем обрывке, у которого есть звук:

— Нет.

Отпустило так же разом, как накрыло.

Мир снова мигнул, и прежняя картинка вернулась. Солнце, чайки, теплая вода в шаге от моих ног. Я стоял на месте, дышал размеренно, с длинным выдохом, и ждал, пока успокоится сердце.

Тася оказалась рядом. Я не слышал, как она подошла, — девчонка вообще умела двигаться беззвучно, как ниндзя. Смотрела она при этом не на море.

На меня.

Я мог бы соврать. Про холодную воду, про стекляшку на дне, про то, что расхотелось. Вранье за эти две недели было у меня отработано до автоматизма. Но Таське врать было бесполезно.

Она стояла в трех шагах и ждала.

— Ты после того утра другой, Ромка, — сказала Тася.

Это был не вопрос, и я просто кивнул:

— Знаю.

Больше ничего. Она посмотрела на меня еще секунду, кивнула и пошла на сухой песок. Я постоял у воды еще немного и направился следом за ней.

Просидели мы на Косе еще, наверное, час. Пацаны у пирса орали и прыгали со свай, над ними ругались чайки. Ровный теплый ветер шел с воды, пах тиной и почему-то арбузом. Тася кидала в воду камешки — без замаха, по-девчоночьи, но они все равно прыгали по два-три раза. Я тоже кинул пару штук. Мои тонули сразу. Это тело было не очень спортивным, и я отметил в голове еще одно направление развития. Для начала зарядка, пробежки, отжимания и турник во дворе.

— Я после того утра ночью вставала, Ром, — сказала вдруг Тася. Очередной камешек она держала в кулаке и сжала его так, что побелели костяшки. — Помнишь, как тебя из больницы привезли? А, нет, не помнишь, чего это я… Я тогда, помню, подходила к твоей двери и слушала, дышишь или нет.

Я промолчал, потому что перебивать было нельзя.

— А в ту ночь слышала, как ты уходил… — И ее голос сделался тонким и злым разом. — Слышала, понимаешь? Подумала, что на рыбалку с пацанами собрался. Повернулась на другой бок и заснула. Взяла и заснула!.. — Она задохнулась и договорила уже шепотом: — А надо было маму разбудить.

Она с силой кинула камешек. Он не запрыгал, просто ушел в воду, как мои. Тася быстро, зло вытерла глаза запястьем.

— Ты не могла знать, Тась, — сказал я.

— Я не за этим рассказываю, чтобы ты меня успокаивал! Просто чтоб знал, что я слышала и могла остановить. Дура!

Я приобнял ее за плечи, и она готовно прильнула.

Мы постояли так, помолчали. У пирса вопили пацаны.

— Папа тогда, как хватились, сразу на Косу побежал, — сказала она уже спокойнее. — Ему кто-то с проходной крикнул, что тебя у воды видели. Он весь берег прошел, от пирса до стрелки и обратно, у свай прямо по воде лазил. Пришел, когда тебя уже в больницу увезли. У него ботинки рабочие насквозь промокли. Поставил их у двери и потом три дня молчал, почернел весь. Совсем. Мама с ним говорит, а он сквозь нее смотрит. Ты в больнице лежал, не видел.

Я смотрел на черные сваи старого пирса и молчал. Стало понятно, почему Ромкиной фотографии нет в досье гороно.

— Ром… — прошептала Таська. — А помнишь, как мы на этом пирсе крабов ловили? Ты еще ведро упустил.

Вопрос прозвучал легко, как про погоду, только я эту ее легкость уже научился распознавать. Так Тася задавала свои проверочные вопросы.

— Смутно… — сказал я. — Ведро помню.

— Угу, — сказала она, отвернувшись к воде. — А кличку, которую ты мне в третьем классе придумал, тоже смутно?

— Тась…

— Ладно. — Она поднялась и отряхнула песок с подола. — Пошли. А то мама придет, а нас нет.

Никакого ведра не было. Я понял это по ее лицу, которое даже не дрогнуло. Проверку я провалил, а Таська, похоже, поставила у себя в голове еще одну галочку. И черт его знает, на что мне это все потом списывать. Что мозг без кислорода повредился и память о многих вещах просто стерлась?

Можно, конечно, уехать просто учиться или работать в другой город, оборвать связи и не переживать, что расколет меня Таська. Но поступить так… Не знаю, это как предать их всех, а быть частью такой дружной и любящей семьи дорогого стоит.

К дороге мы пошли вдоль воды. Таська держала меня за руку, как будто боялась, что я сбегу.

Навстречу со стороны города шла компания из четырех подростков. Все были по пояс голые, с полотенцами через плечо, а у переднего хрипел кассетник. Или дисковый магнитофон, я пока не вникал в местные технологии. Передний был рослый, почти с меня, с облезшим от загара носом.

Тася увидела их первой и напряглась, сжала мне руку.

— О! — обрадовался рослый, сворачивая нам наперерез. — Гончарова! Ты чего тут забыла? А, ну да. На нормальный пляж — это ж на трамвае ехать, а у вас на трамвай денег нет!

— Она пешком, ей бесплатно! — крикнули из-за его плеча.

— А чего без книжки, Гончарова? Почитала бы нам вслух!

Тася остановилась и стала смотреть мимо них. При этом лицо у нее стало какое-то… никакое, как маска. Поджав губы, она потянула меня в обход компании, к траве.

— Тась? — чуть приостановился я, потому что слышать оскорбления в адрес такой чудесной девочки и промолчать было как-то противно.

— Пошли, Ром. Придурки из параллельного. Ну их.

Я не пошел. Честно говоря, набегался я за эти две недели — от вопросов, от врачей, от воды и всего остального. Хватит.

— Орлы, — сказал я пока еще мирно. — Вас четверо, а цепляетесь к одной девчонке. Не стыдно?

Секунду они смотрели на меня молча, а потом заржали все разом.

— Ой, воспитатель нашелся! — обрадовался рослый. — Слышь, воспитатель, а мы тебя знаем. Ты ж братец ее… тот самый, который в мае булькнул!

— Буль-буль! — поддержал второй, и все покатились.

— Вы к воде вообще не подходите, Гончаровы, — посоветовал рослый. — Вам нельзя. Вы в ней тонете! А-ха-ха!

Ударить его хотелось нестерпимо. Я аккуратно высвободил руку, сделал шаг им навстречу, ощущая, как сами сжимаются кулаки.

— Не надо, Ром, — повисла на руке Таська. — Дураки они, не связывайся!

— Не связывайся! — спаясничал рослый. — Мы дураки, а-ха-ха! А ты типа умная? Щас мы твоему брату так наваляем, пожалеешь, что что-то вякнула!

И тут поверх его довольной рожи развернулось окно:

Зафиксирована угроза физического воздействия.

Доступна позиция: Спринтерский бег, аренда, 24 часа.

Оплата: метеоризм, 72 часа. Тариф льготный.

Оформить заказ?

Вежливая система предлагала мне сутки удирать от восьмиклассников — и трое суток после этого палить за собой воздух. Причем по льготному тарифу. Прямо акция дня.

«Отказ, — подумал я. — Для драки есть что-нибудь?»

По запросу доступна позиция: Рукопашный бой, любительский уровень, аренда, 1 час.

Оплата: безудержная икота, 24 часа.

Оформить заказ?

Я посмотрел на рослого. Цыпки на руках да пух над губой. Любительский уровень здесь не требовался.

«Не надо», — подумал я и шагнул вперед.

В нос я ему дал коротко, без замаха, всем корпусом. Рослый сел в песок и зажал нос обеими ладонями. Между пальцев закапало. Кассетник улетел в траву и захрипел оттуда. Я развернулся ко второму и успел сделать полшага — пацан отскочил сам, за ним попятились остальные.

— Псих! — гундося, заорал рослый из песка. — Псих конченый! Мы жаловаться будем! Тебе конец, Гончаров, понял?!

— Жалуйтесь, — сказал я. — Фамилию не перепутайте. Только не забудьте рассказать, как приставали к моей сестренке. — Я повернулся к ошеломленной Таське и спросил: — Они же к тебе приставали, Тась?

Та коварно заулыбалась и закивала:

— Да! Кошмар какой, я еле вырвалась! А больше всех руки распускал Руслан Неверов, вон тот, здоровый, которому ты в нос дал.

Поднялся рослый, Руслан Неверов, сам — никто из компании ему руки не подал, потому что его пристяжь отскочила подальше, выронив полотенца.

Уходили они быстро, полотенца подбирали на бегу, и уже от травы рослый еще раз крикнул про то, что конец мне, только орал теперь с безопасного расстояния. Ну, это он так думал, потому что я мог и «Спринтерский бег» взять в аренду.

Окно мигнуло напоследок:

Запрос закрыт по инициативе пользователя.

Кулак почему-то саднило, может, как-то зацепил зуб Неверова. Драться я за две жизни так толком и не научился, но нос ведь мишень нехитрая, особенно если цель не ждет подвоха.

— Блин, Ромка, зачем? — спросила Таська, глядя на меня во все глаза. — Они же теперь жаловаться пойдут. Ты их не знаешь, Ром: они всегда жалуются и виноватыми других выставляют.

— Пусть жалуются, Тась, — сказал я. — Переживем как-нибудь.

Возвращались мы той же дорогой. Таська шла вся задумчивая и руку мою не отпускала, как маленькая. Впрочем, она и была маленькая.

У рынка она вдруг свернула к бабке с мешком, купила на свои два кулька семечек и один не глядя сунула мне. Я взял. Дальше шли, задумчиво лузгая семечки. Крупные, солёные и очень вкусные.

Про главное я подумал уже на полпути к дому: а ведь Таська тоже не купалась. Привела, спросила, посмотрела, но сама к воде так и не подошла.

Дома сестра ушла к себе, не сказав ни слова, и до вечера из-за ее двери не доносилось ничего, даже шелеста страниц. Я не лез. За ужином мать рассказывала про санитарку бабу Шуру и про то, что абрикосы на рынке пошли дешеветь, отец кивал в нужных местах, а я сидел, ел и старался не думать про Косу. Получалось наполовину.

После ужина, дождавшись, пока в квартире станет тихо, я вытащил из-под кровати чехол. Развязывать не стал, просто посидел с ним на полу, держа руку на брезенте. Плащ-палатка была шершавая, швы кривые и крепкие. Пацан купил эту гитару два года назад, судя по чеку, и таскал куда-то, где его игру никто не услышит. Куда носят гитару в городе, где нет ни сцены, ни компании? Туда, где пусто. На рассвете пусто там, где пляж. На Косу?

Я задвинул чехол обратно к стене за фанерный ящик.

Потом я лежал у себя в темноте, слушал, как за стеной лениво, для порядка, бурчит соседский Полкан, и разбирал день. Голые факты, без соплей.

Факт первый. Под кроватью у Ромы лежит гитара, о которой в этом доме не говорят, и тетрадка с аккордами, исписанная до середины.

Факт второй. В чужой памяти, доставшейся мне вместе со всем остальным хозяйством, есть майский, судя по всему, рассвет, холодная вода, гитара… и кто-то рядом. Этот кто-то Ромке что-то предлагал, но что именно — стерто наглухо.

Факт третий. Ответ Ромки в памяти сохранился: «Нет».

И факт четвертый. Тридцать первого мая жилплощадь была освобождена.

Я не любил совпадения. В прежней моей работе этим словом чаще всего прикрывали недоделанную дефектовку. Копни любое «совпадение» и найдешь либо усталость металла, либо переутомление человека.

Копать здесь было страшновато. Потому что пацан свое предложение выслушал до конца и сказал «нет». А я свое даже не прочел. Просто мигнуло табличкой в темной воде, и я, вроде бы умный взрослый человек, нажал «Да».

И еще одно. Сегодня у пирса система пришла сама, без вызова. Как будто учуяла угрозу для жилплощади и сразу предложила товар.

Может ли такое быть, что тот голос и система как-то связаны?

Всем привет, это автор. Спасибо за вашу поддержку! Если вам нравится, поставьте лайк или напишите отзыв, пожалуйста. Это очень вдохновляет писать каждый день.