Глава 13. Ругательный язык

Следующий день был обычным и скучным примерно до вечера, когда под окнами протяжно свистнули.

Выглянув во двор, я увидел под нашим тополем целую делегацию: тот самый давешний рослый Руслан Неверов с заклеенным крест-накрест носом, двое его вчерашних приятелей, а чуть в стороне стояли двое парней постарше, лет по восемнадцать. Один был худой и лузгал семечки. Второй — квадратный, стриженный почти под ноль, он лениво зевал, держа руки в карманах спортивных штанов.

— Гончаров, епта! — крикнул худой, сплюнув шелуху. — Сюда иди, разговор есть.

— Не ходи, Ром! — звонко воскликнула Таська, оказавшись рядом у окна, хотя вроде бы сидела с книгой у себя. — Не связывайся! Это же Жила с Кабаном, с гаражей! Кабан — вон тот, квадратный. Их даже взрослые обходят!

— Посиди дома, я схожу.

— Не надо! — взвизгнула она. — Я маме расскажу!

— Да я не драться иду, Тась, угомонись, — сказал я. — Поговорю. Вежливо.

Хотя легко сказать. Внизу ждали два конкретных гопника, и вежливостью от таких можно было дождаться разве что кулака в нос. Тут и без Таськи понятно, что моего словаря на этот разговор не хватит. Да и поди пойми, какой жаргон в ходу у местного хулиганья.

«Мне бы язык подвешенный уличный, — подумал я. — Такой, чтобы вот с этими разговаривать».

Честно, это была просто мысль, но система отозвалась незамедлительно.

По запросу доступна позиция: Подвешенный язык, дворовый вариант, аренда, 2 часа.

Оплата: утрата навыка чтения, 72 часа.

Оформить заказ?

Серьезно? Неграмотность, да еще и на трое суток? Нет, все-таки на той стороне точно сидел садист, и чувство юмора у него было своеобразное. Вот тебе, Рома, и вся твоя стратегия с инвентаризацией. Только выбирать не приходилось, потому что не к родителям же бежать жаловаться?

«Оформить», — подумал я, и что-то во мне изменилось, хотя осознание пришло лишь через несколько минут. А именно, когда я спустился во двор, причем так, как требовалось конкретно в этой ситуации, не торопясь и не пряча рук.

Подошел, протянул гопникам руку и громко поздоровался. Потом сказал:

— Ну, я Гончаров. Кто спрашивает?

Слова нашлись сами, и прозвучали они как-то лениво, с оттяжечкой.

— Люди спрашивают, — цыкнул зубом Жила, оглядывая меня с ног до головы. — Ты, Рома, вчера на Косе пацану нос разбил ни за что. Он к нам пришел. Некрасиво выходит, Рома.

— Некрасиво, — согласился я. — Только давай по порядку. Их было четверо, а со мной маленькая сестра. Восьмиклассница она, и они ей при мне такое говорили, что повторять западло. Я попросил по-хорошему извиниться — они заржали. А этот вот Русланчик решил, что надо отпинать меня вчетвером на одного. Ну и у кого из нас теперь некрасиво получается? Так что ты, Жила, сначала у него спроси, по-пацански ли он поступил.

Жила перестал лузгать, а Кабан медленно, как танк башню, повернул голову к Руслану.

— Так, Русик… Ты говорил, Гончар на тебя сам кинулся.

— Он и кинулся! Как дал в нос! — Голос у Руслана дал петуха. — Псих потому что!

— А про девчонку чего молчал? — ласково спросил Жила.

— Да она… Таська эта… — замямлил тот. — Она… Не говорили мы ниче, сама она…

— Му-му-му, ты че мычишь, Руся?

Руслан покраснел и не нашелся, что ответить.

— Сестра, значит… — Жила снова посмотрел на меня, и взгляд у него сделался оценивающим. — Только нос ломать с фига?

— А ты спроси у себя, — сказал я. — У тебя сестра есть? Вот подкатили бы к ней четверо с таким базаром, и че? Ты бы им что, мораль прочитал?

Жила хмыкнул и долго молчал. Потом Кабан вынул руку из кармана и отвесил Руслану несильный, но до крайности обидный подзатыльник.

— Ты за каким болтом нас сюда таскал? — спросил он скучливым голосом. — За сестру вписаться — святое. Скажи спасибо, Руся, что одним носом отделался.

— Бывай, Гончаров, — почти уважительно сказал Жила. — Ты вроде нормальный пацан, правильный.

И они пошли со двора, все пятеро, только Руслан задержался на полшага. По его перекошенному лицу было видно, что парень затаил обиду. Ну да ладно.

Дома Таська потребовала подробностей, и я в более приличной версии пересказал ей разговор.

— Ну ты совсем блин… — выругалась Таська, и черт его знает, что это значило.

А через два часа аренда кончилась, и пришел счет. Перед сном я хотел дочитать Тасиного Булычева, открыл… и завис. Буквы никуда не делись, каждую по отдельности я узнавал, но в слова они складываться отказывались наотрез и расползались по строчке, как жуки.

Трое суток, напомнил я себе. Ладно. Переживем.

***

Через день, в воскресенье, в дверь протяжно позвонили. Я пошел открывать.

На площадке стояли крупная женщина в нарядном крепдешиновом платье, с прической как у диктора областного телевидения, и щуплый муж с портфелем на полшага позади.

Неверовы, понял я. Сходство с Русланом было налицо. В смысле, на лице: нос.

— Это ваш сын моему ребенку лицо изуродовал?! — начала женщина прямо с порога, без всякого здравствуйте. — У нас справка есть! Мы заявление городовому подадим, будет ваш уголовник на учете стоять! Вы вообще знаете, кто у Руслана дядя?!

Мать за моей спиной охнула и стиснула полотенце. Отец мягко отодвинул меня от двери и встал в проеме, как был, в майке и с газетой в опущенной руке. Родители, понятно, уже все знали от Таськи — все-таки нажаловалась на меня.

— Подавайте, — спокойно сказал отец. — Городовой у нас человек обстоятельный, он все запишет. И про справку запишет, и про то, как ваш сын, подонок, с друзьями к моей дочери приставал на пляже. Вот и разберутся пусть, кто на самом деле уголовник и кого на учет ставить нужно.

— Да как вы… — начала женщина уже на полтона ниже.

— А лучше вот как, — продолжил отец тем же ровным голосом. — Пацаны сцепились — пацаны и разберутся. Они уже и разобрались, как я слыхал. А взрослым в это лезть — только позориться. Всего доброго.

И он закрыл дверь. Не хлопнул, а именно закрыл, аккуратно.

— Петь, а если правда напишут? — тихо спросила мать.

— Не напишут, — буркнул отец, возвращаясь обратно к газете. — Им же хуже будет.

Прав он оказался кругом, потому что заявления никто не подал.

Дальше неделя пошла тихо и скучно, потому что работы не стало никакой, а я всегда жил от задачи до задачи. Экзамены сданы, результатов нет, лето на дворе.

Спасала программа, которую я наметил себе еще на Косе: подъем пораньше, зарядка, пробежка вдоль портового забора и турник во дворе. В первое утро я подтянулся четыре раза с половиной, повисел и признал, что хозяйство мне досталось запущенное. Ничего, это дело поправимое, было бы упорство. Пока ходил неграмотным, я переделал все, что просилось в руки: перебрал велосипед и выправил матери дверцу кухонного шкафа, которая висела на одном шурупе с прошлой зимы.

Один раз я чуть не спалился.

— Ромка, глянь, что тут написано, — попросила мать, выставляя на стол банку, заклеенную бумажкой с чернильной надписью. — Бабка на рынке божилась, что варенье вишневое, а сама подмигивала.

Надпись поплыла у меня перед глазами, как все буквы в эти дни. Открутив крышку, я понюхал.

— Уксус, мам.

— Тьфу ты. — Мать забрала банку и вздохнула. — А говорила, вишневое.

Обошлось. А когда буквы собрались обратно в слова, я на радостях дочитал Булычева и проглотил заодно Тасин учебник истории за девятый класс.

— Русик Неверов, между прочим, всем рассказывает, что под водой налетел носом на сваю, — сообщила Таська, не отрываясь от книги. — На сваю! Носом! Он ее что, не видел?

Оно и понятно. Признаваться, что тебе навалял тот самый утопленник, а потом старшие, которых позвал на помощь, отвесили подзатыльник, для репутации хуже любой сваи.

— Наверное, насвистел, что вода была мутная, — усмехнулся я.

Рыжий Пашка с компанией пропадали на море и исправно звали меня с собой. Один раз я даже сходил с ними, посидел на песке, но до воды так и не дошел. Понятливый рыжий больше эту тему не поднимал.

***

А в среду город загудел.

Для меня все началось с гастронома, куда мать с утра отправила за хлебом. Впереди в очереди стояли две тетки с бидонами, и одна другой говорила, не понижая голоса:

— …в третьей школе, говорят. Все сдал. Все до балла, понимаешь? Такого вообще не бывает, чтобы все.

— Врут, — с удовольствием ответила вторая. — Половину приврали, а половину сами придумали.

— Вот тебе и врут. У Симоновны сноха в облоно бумаги носит, ей видней. Все, говорит, на ушах стоят, из области начальство понаехало…

— А, так это ж Ясенева, — уверенно сказала вторая. — Отличница ихняя. Про нее еще в «Светлогорском вестнике» писали. Мать в родительском комитете, а сама на доске почета висит. Кому ж еще.

— Ну, если Ясенева, тогда понятно, — согласилась первая, и обе успокоились. Тайна была раскрыта.

Хлеб я нес домой не торопясь и по дороге ловил разговоры. За эти дни я уже убедился, что город у нас маленький, сплетни быстро расходятся. У аптеки обсуждали «вундеркинда из третьей школы». У парикмахерской уже уверенно называли Ясеневу. Ну а кто еще? Единственная круглая отличница, на кого тут еще думать? Моя фамилия нигде не звучала, и на том спасибо.

У автоматов с газировкой возле рынка меня перехватил Витек. Вид у него был такой, словно он выиграл в лотерею.

— Гончар! — заорал он через улицу. — Стой, где стоишь!

Подлетев и гремя мелочью в кармане, он снял с решетки общий граненый стакан, сполоснул, подставил и сунул в автомат трехкопеечную монету. Сироп в автомате стоял грушевый, «Дюшес», и пена полезла через край.

— С меня причитается! — сказал Витек и торжественно вручил мне стакан. — Пей.

— По какому случаю гуляем, Витек? — спросил я, принимая стакан.

— Сдал я, Ромыч! — Он понизил голос до такого шепота, что бабка у соседнего автомата насторожилась и обернулась. — У меня ж сеструха двоюродная в гороно. Вчера позвонила, порядок, говорит, все пять сдал нормально. Не завалил ни одного, прикинь! Мамка вчера полвечера плакала, потом тесто на пироги поставила и успокоилась. Понял, Гончар? Отстрелялись! Вот теперь заживем!

— Поздравляю, — от души сказал я.

Ну а что, парень всю ночь перед математикой зубрил прогрессии по моему списку и сделал корни сам. Ну, почти сам.

— А главное слыхал? — заговорщицки заговорил Витек. — По городу звон пошел, мол, у нас в школе кто-то сдал ВСЕ.

— Ну и? — равнодушно пожал плечами я.

— Не, ты не понял! — оскорбился он. — Там пятьсот баллов из пятисот!

— Да ладно? — сделал вид, что не поверил, я.

— Ну да! А я тебе о чем! В облоно переполох, из области комиссия прикатила, работы изъяли и увезли. Сроду такого не было, чтобы все баллы кто-то взял.

— И кто, говорят? — спросил я.

— Ясенева, кто ж еще. — Витек даже удивился вопросу. — Больше некому. Она, правда, молчит. Ну так гордая, это все знают.

— Мало ли что говорят, Витек… — закинул удочку. — Может, это и не она вовсе?

— О, я тоже говорю, что врут! — радостно согласился Витек и тут же прищурился, готовясь выдать шутку века: — Слышь, Гончар, а это не ты часом?

— Я, конечно.

Витек секунду смотрел на меня в упор, а потом заржал так, что с навеса над рынком снялись голуби.

— Скажешь тоже. Все баллы вытащить на Испытание никто не может, для этого надо быть, ну, не знаю, роботом. Пей давай, Ромка, а то весь газ выйдет.

Газировка была ледяная, колола в носу и отдавала грушей, так что выпил я с удовольствием.

Витек рванул по своим делам, а я направился домой.

Возле нашего подъезда караулила соседка с первого этажа, та самая, что дежурила на лавочке в любую погоду. Я уже знал ее имя — тетя Катя.

Она издали замахала рукой:

— Ром! Тебя из школы обыскались! Техничка ихняя забегала к вам домой, а тебя нет! В общем, велено к трем быть у директора. Лично, говорит, и без опозданий. — Соседка выдержала паузу и с уважением поинтересовалась: — Натворил чего?

— Выясню — доложу, теть Кать, — пообещал я.

Закивала она так охотно, что я понял: к вечеру ей доложат и без меня.

К трем я был на месте. Школа в июне стояла пустая, в коридорах пахло свежей краской, у входа все так же висела стенгазета, и шаги мои гулко раскатывались по первому этажу.

В приемной никого не оказалось, а дверь директорского кабинета была приоткрыта. Я постучал.

— Гончаров? Заходи. Закрой за собой.

Семен Аркадьевич сидел не за столом, а у окна, на стуле для посетителей. Галстук у него был ослаблен, а на столе стояли два стакана с недопитым чаем, причем оба с его стороны.

— Садись, — сказал он и кивнул на второй стул. — Чаю не предлагаю, сам видишь, какой у меня сегодня кавардак.

Я сел. За стеклом шкафа между кубками лежала наша с ним бумага. Пари. Директор перехватил мой взгляд и страдальчески поморщился.

— Вчера в облоно приехали трое из Госкомиссии, — начал он без преамбул. — А это тебе не из области даже, бери выше. Так вот, сегодня с утра они явились ко мне. Три часа сидели! Личное дело твое еще там, в облоно, а здесь они подняли журналы за три года и из Клавдии Петровны душу вынули. Меня расспрашивали, как ты учился да что ты за человек. Я отвечал им как есть. Что учился ты, Гончаров, средне, но взялся за ум. — Он покосился на шкаф со своей распиской и вздохнул. — Теперь слушай главное, только не подпрыгивай.

— Сижу ровно.

— Работы твои они смотрели еще там, в области. Мне показали акт с описью. В пяти твоих чистовиках, Гончаров, ноль исправлений. Ноль! Ни помарки, ни зачеркнутой буквы, ни кляксы. Пять работ подряд — как на машинке отпечатаны. А черновики при этом все исписаны так, что живого места нет. Видно, что думал, зачеркивал, ошибался и исправлял. Они мне этот акт под нос сунули и спрашивают: как это понимать? Живой человек, говорят, так не пишет. Либо он не человек, либо писал не он.

В кабинете стало тихо, только за окном во дворе кричали воробьи.

Вот же я дурак. Столько сил положил на черновики: ложные ходы, помарки… А про чистовики даже не подумал. Не там я спектакль ставил, короче. Постановка шла в черновиках, а спалился на слишком безупречных чистовиках.

— И что они думают? — спросил я.

— А я почем знаю, что они думают?! — Директор вскочил и прошелся до шкафа и обратно. — Они же комиссия, вслух не рассуждают. Один мне сказал, что аномалия. Второй говорит: прецедентов, мол, нет. А третий всю дорогу молчал и писал себе что-то в папочку. Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?

Я думал, что знаю, чем это пахнет. В худшем раскладе меня отправят на опыты. В лучшем — дисквалифицируют. Но директор, оказывается, говорил вообще о другом.

— Если они решат, что писал не ты, Гончаров… — страдальчески заламывая руки, сказал Семен Аркадьевич. — Знаешь, что они тогда сделают?

— Что?

— Что-что? Аннулируют к чертовой матери все пять работ, и никто там разбираться не станет. Первый в истории результат — и псу под хвост. А школа? Ты про школу подумал? Такое же знамя из рук уплывает!

Остановившись у окна, он уже тише договорил:

— А если подтвердят… Гончаров, ты только вникни: первый абсолют страны, и где? У нас в Светлогорске! В третьей школе! Тут тебе и медаль, и премия, и доска почета в области… — Он махнул рукой и сел. — В общем так. Мечусь я, чего уж скрывать. Между ужасом и, прямо скажем, арифметикой.

— Вижу, — сказал я. — Арифметика пока ведет.

— Не остри. — Он открыл ящик стола и достал серый бланк. — Это тебе. Велено вручить под роспись, вот здесь черкни, в уголке… Побеседовать с тобой желают.

Я расписался и взял бланк с угловой печатью. Там было написано:

«Гончарову Р. П. Надлежит явиться 1 июля 2003 г. к 10:00 в областное управление Госкомиссии Единого испытания, кабинет 214, в связи с проверкой по протоколу № 061203. При себе иметь документ, удостоверяющий личность, и письменные принадлежности».

— Первого июля, — прикинул я. — Вторник.

— Отец пусть отгул берет, — распорядился директор. — Или мать. Несовершеннолетний, имеют право сопровождать… — Он вдруг замолчал, посмотрел на меня и спросил почти жалобно: — Гончаров. Ты мне вот что… Нет. Ничего мне не говори. Я уже старый, мне лишнее знание вредно для желудка. Я тебе одно скажу, а ты запомни. — Он поднял палец. — Говори им правду. Но не всю. Понял? Правду — но не всю. Так все приличные люди отчитываются.

— Запомню, — пообещал я.

— Иди, — слабым голосом сказал он, обмяк на стуле и потянулся к холодному чаю. — И это… Не опозорь школу, Роман. У меня на тебя, между прочим, письменный документ, как ты помнишь. Пари! Все, иди.

И я пошел.

Уже на крыльце прислушался к себе… Нет, никаких переживаний. Проверка меня никак не беспокоила, а того, что она будет, стоило ожидать.

Надо будет — пересдам. Школу, в общем, не опозорю.